— Чем это здесь пахнет? Паленой резиной и дешевой кондитерской? — Евгения сбросила туфли, даже не наклонившись, чтобы поставить их ровно.
Она стояла в прихожей, все еще сжимая ручку дорожного чемодана, и втягивала носом воздух, который казался чужим. Вместо привычного аромата старой бумаги, молотого кофе и едва уловимого запаха лаванды, квартиру пропитал душный, липкий дух химической клубники и пота. Этот запах был агрессивным, он забивал легкие и вызывал тошноту, словно она зашла не домой, а в плохо проветриваемую раздевалку районной качалки.
Максим вышел из гостиной, вытирая шею вафельным полотенцем. На нем была майка, мокрая на спине, и широкие шорты, открывающие мощные, жилистые ноги. Он сиял. Так сияет человек, который только что совершил подвиг или, по крайней мере, очень удачно переставил мебель по фэншую, наплевав на мнение остальных жильцов.
— О, Женька! Приехала уже? — он широко улыбнулся, поигрывая грудными мышцами. — А я тут, пока тебя не было, решил устроить нам новую жизнь. Сюрприз, так сказать. Оптимизация пространства. Заценишь?
Евгения медленно расстегнула пальто. Внутри, где-то под ребрами, заворочался холодный, колючий ком тревоги. Она знала этот тон. Тон хозяйского самодовольства, с которым он обычно покупал очередную ненужную бытовую технику или сверлил стены в воскресенье утром. Но сейчас его радость казалась зловещей.
— Какая еще оптимизация, Максим? — она прошла мимо него, стараясь не касаться его потного плеча. — Я устала как собака, три перелета за сутки. Я хочу тишины и свой старый плед.
Она шагнула в дверной проем гостиной и замерла. Сумка с ноутбуком соскользнула с плеча и с глухим стуком упала на пол.
Комнату было не узнать. Точнее, стены и пол остались прежними, но душа из этого помещения была вырвана с корнем. Вдоль длинной стены, где последние семь лет стояли её гордость и отрада — заказные дубовые стеллажи, — теперь царила стерильная, пугающая пустота. Нет, не пустота. Полки были забиты, но не тем, что составляло смысл её вечеров.
Книг не было. Ни одной.
Исчезли темно-зеленые тома собрания сочинений Чехова 1950 года. Пропали тяжелые, в тканевых переплетах, альбомы по искусству Ренессанса, которые она тащила из Италии в ручной клади, переплачивая за перевес. Не было ни корешков из тисненой кожи, ни потертых обложек букинистических редкостей, ни стройных рядов современной прозы. Библиотека, которую она собирала по крупицам, исчезла.
Вместо благородного разноцветья корешков на полках, как солдаты оккупационной армии, стояли огромные пластиковые банки. Черные, красные, ядовито-синие. «WHEY GOLD», «MEGA MASS», «CREATINE PURE». Ведра с порошком занимали всё пространство от пола до потолка. На нижних ярусах, где раньше жили энциклопедии, теперь покоился ряд чугунных гантелей, выложенных по весу, и свернутые в рулоны резиновые коврики.
— Ну как? — голос Максима прозвучал прямо над ухом, довольный и гордый. — Скажи же, сразу дышать легче стало? Простор! Я всё утро возился, расставлял. Теперь у меня тут полноценная база. Жим, тяга, всё под рукой. Не надо тратить время на дорогу в зал.
Евгения смотрела на черную банку с изображением перекачанного атлета, которая стояла ровно на том месте, где еще неделю назад находилось первое прижизненное издание стихов Цветаевой. Это издание она искала четыре года.
— Где они? — спросила она тихо. Голос сел, став плоским и безжизненным.
— Кто? А, макулатура твоя? — Максим пренебрежительно махнул рукой, беря с полки шейкер и начиная громко трясти его. Внутри противно гремела металлическая пружина. — Женя, давай честно. Это был хлам. Пылесборники. Ты знаешь, сколько пыли я выгреб из-за этих шкафов? У меня аллергия начиналась, как только я в комнату заходил. Двадцать первый век на дворе, всё есть в цифре. Зачем захламлять квартиру мертвым грузом?
Евгения повернулась к нему. Кровь отхлынула от её лица, превращая его в застывшую маску. Она смотрела на мужа, как смотрят на инопланетянина, который только что сожрал любимую кошку и говорит, что это было полезно для пищеварения.
— Это не хлам, Максим, — проговорила она раздельно, чеканя каждое слово. — Там были книги, которые стоили дороже, чем твоя машина. Там были подарки моего отца. Там были вещи, которые я собирала годами. Куда. Ты. Их. Дел?
— Да не кипятись ты, — он поморщился, откручивая крышку шейкера и делая глоток мутной белой жижи. — Ничего они не стоили. Старая бумага, клещи и микробы. Я освободил место для жизни, для здоровья! Посмотри на себя, ты же зеленая вся, сгорбленная. А теперь будем заниматься вместе. Я тебе гантельки легкие прикупил, розовые.
— Я задала вопрос, — Евгения шагнула к нему, и в её глазах впервые мелькнуло что-то страшное, от чего другой бы попятился. Но Максим был слишком увлечен своим протеиновым триумфом. — Ты их продал? Отвез в гараж? Сдал букинисту? Отвечай!
Ей нужно было знать, есть ли шанс. Если продал — она выкупит. Возьмет кредит, займет, но вернет. Если в гараже — она наймет грузчиков прямо сейчас.
Максим раздраженно выдохнул, поставив шейкер на полку, прямо на то место, где раньше стоял томик Бродского.
— Продал? Делать мне больше нечего, возиться с этим старьем, объявления подавать. Я поступил как мужчина — принял волевое решение и избавил нас от лишнего. Радикально и быстро.
— Куда? — одними губами спросила она.
— На помойку, Жень. Вон, к синим контейнерам во дворе, — он сказал это так буднично, словно речь шла о пакете с картофельными очистками. — Часа три назад вынес. Коробок пятнадцать получилось, спину чуть не сорвал, пока таскал. Ты мне спасибо должна сказать, между прочим. Квартира хоть на квартиру стала похожа, а не на склад макулатуры.
Время для Евгении остановилось. Мир сузился до размеров черной пластиковой банки на полке. «Три часа назад». В голове пульсировала только эта фраза. Три часа.
Она не стала кричать. Она не стала плакать. Она просто развернулась на каблуках и, не сказав ни слова, бросилась в коридор. Она выбежала из квартиры в чем была — в расстегнутом пальто и без обуви, только в тонких носках.
— Эй! Ты куда? Сдурела совсем? — донесся ей в спину удивленный возглас Максима. — Там грязно! Женя!
Но она уже не слышала. Она бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени, и молилась всем богам, в которых не верила, чтобы мусоровоз сегодня сломался, застрял в пробке или просто забыл заехать в их двор.
Тонкая ткань носков мгновенно промокла. Холодный асфальт, покрытый липкой осенней грязью, обжигал ступни, но Евгения не чувствовала этого холода. Её несло вперед чувство животного ужаса, какое бывает у матери, потерявшей ребенка в толпе. Она бежала по двору, не замечая удивленных взглядов соседок на скамейке, не слыша гудков въезжающей во двор машины такси. Весь мир сузился до грязно-синих металлических коробок в конце придомовой территории.
Она подбежала к мусорной площадке и замерла, хватая ртом воздух. Легкие горели огнем, но то, что она увидела, обожгло сильнее.
Контейнеры были пусты.
Огромные железные баки стояли с распахнутыми крышками, демонстрируя свое гулкое, темное нутро. Свежие следы колес тяжелой спецтехники на влажной земле не оставляли сомнений: мусоровоз уехал совсем недавно. Может быть, десять минут назад. Может быть, полчаса. Он забрал всё.
Евгения медленно подошла к крайнему баку, отказываясь верить глазам. Она заглянула внутрь, словно надеясь, что на дне, под слоем картофельных очистков и рваных пакетов, лежат её тома. Но там было пусто. Только на самом дне блестела лужа какой-то маслянистой жижи.
Взгляд её упал на асфальт рядом с контейнером. Там, в грязной луже, валялось что-то цветное. Евгения опустилась на корточки, не заботясь о том, что подол её светлого пальто коснулся мазутного пятна. Дрожащей рукой она потянулась к находке.
Это была обложка. Твердая, глянцевая обложка от альбома «Импрессионисты», который она привезла из Парижа пять лет назад. Книга была варварски вырвана из переплета, словно кто-то специально отделил «мясо» от «костей». Картон размок, по лицу девушки с картины Ренуара тянулась грязная трещина — след от подошвы кроссовка. След сорок пятого размера. Размер ноги Максима.
Евгения провела пальцем по изуродованному картону. В этот момент внутри неё что-то оборвалось. Словно лопнула струна, которая годами держала её в рамках приличия, терпения и компромиссов. Исчез страх, исчезла растерянность. На их место пришла ледяная, кристально чистая ясность.
Это не было случайностью. Это не было глупостью. Это была казнь. Он не просто выбросил вещи — он уничтожил часть её личности, демонстративно вытер об неё ноги, как вытер их об эту книгу.
Она медленно поднялась. Грязная обложка осталась лежать в луже — спасать её уже не было смысла. Евгения посмотрела на свои промокшие, черные от грязи носки, на пятна на пальто. Потом подняла голову и посмотрела на окна своей квартиры на третьем этаже. Там горел свет. Там её муж, её «защитник», пил свой протеиновый коктейль на руинах её души.
Она пошла обратно к подъезду. Теперь она не бежала. Она шла медленно, тяжело ступая, и с каждым шагом в ней закипала темная, разрушительная энергия. Соседки у подъезда притихли, глядя на её страшное, окаменевшее лицо, но Евгения прошла сквозь них, как сквозь туман.
Она поднялась на этаж, не вызывая лифта. Дверь в квартиру была приоткрыта — Максим даже не удосужился закрыть её, уверенный, что никуда она не денется, побегает и вернется.
В прихожей всё так же пахло ванильной химией. Евгения закрыла за собой дверь, тщательно повернув замок. Щелчок прозвучал в тишине как взвод курка.
Максим вышел в коридор. Он всё ещё держал в руках свой шейкер, но теперь в его позе было чуть больше настороженности и чуть меньше триумфа. Увидев её — грязную, в промокших носках, с растрепанными волосами и безумным взглядом, — он брезгливо сморщился.
— Ну что, набегалась? — спросил он тоном, которым отчитывают нашкодившего щенка. — Посмотри на себя. Ты похожа на бомжиху. Надеюсь, тебя никто из знакомых не видел? Мне не нужны слухи, что моя жена роется по помойкам.
Евгения молчала. Она снимала пальто, бросая его прямо на пол. Грязь с подола отпечаталась на светлом ламинате.
— Ты молчишь? Обиделась? — Максим хмыкнул и сделал глоток из шейкера. — Женя, прекращай этот детский сад. Ты должна понимать: я сделал это ради нас. Ради тебя. Ты слишком зациклилась на этом старье. Книги, книги… Ты жила в выдуманном мире. А я вернул тебя в реальность. В этом доме не было места для мужской энергии, кругом одни твои бумажки. Теперь здесь будет зал. Мы будем тренироваться, будем здоровыми, красивыми.
Он подошел ближе, нависая над ней своей горой мышц, уверенный в своей правоте и безнаказанности.
— Я выкинул мусор, Жень. Просто мусор. Ты купишь себе электронную читалку, я даже денег тебе дам. Закачаешь туда хоть всю Ленинскую библиотеку. Места ноль, пользы столько же. Скажи мне спасибо, что я взял на себя эту грязную работу.
Евгения подняла на него глаза. В них не было слез. В них была сухая пустыня.
— Ты выбросил мою коллекцию книг? Редкие издания, которые я собирала годами! Это ни они, а ты занимаешь место в моей жизни и высасываешь из меня радость! Это не макулатура, это моя душа! Я тебя ненавижу! Вон из моего дома, варвар!
Максим закатил глаза и громко, картинно вздохнул.
— Ой, ну всё, началось. «Душа», «радость»… Высокопарный бред. Ты слышишь себя? Ненавидит она! Ты ставишь кучу прессованной целлюлозы выше живого человека, выше своего мужа! Это клиника, Женя. Тебе лечиться надо. И никакой я не варвар! Барахольщица!
Он развернулся и пошел обратно в комнату, бросив через плечо: — Иди помойся. От тебя несет помойкой. И убери за собой в прихожей, я не собираюсь дышать этой грязью. Я пока следующий подход сделаю.
Евгения смотрела на его широкую, самоуверенную спину. Она видела, как играют мышцы под мокрой майкой. Она слышала, как он самодовольно хмыкает. И в этот момент последняя капля упала в чашу её терпения, переполнив её ядовитой кислотой.
Он хотел реальности? Он хотел убрать «пыль»? Он хотел мужской энергии?
Евгения шагнула в комнату. Её взгляд скользнул по пустым полкам, по уродливым черным банкам, которые теперь занимали святое место. Она увидела самую большую банку. Пятикилограммовое ведро с надписью «MASS GAINER. CHOCOLATE EXPLOSION». Оно стояло там, где раньше стоял томик сонетов Шекспира.
— Ты прав, Максим, — сказала она неожиданно громко. — Надо менять пространство. Надо избавляться от лишнего.
Максим, который уже улегся на коврик с гантелями, удивленно приподнял голову. — Ну вот! — обрадовался он. — Я же говорил, что ты поймешь! Разум восторжествовал!
Но Евгения уже не смотрела на него. Она подошла к полке и взяла тяжелое ведро с протеином. Её пальцы впились в пластиковую крышку. Рывок — и защитная мембрана с треском лопнула.
— Что ты делаешь? — Максим сел, нахмурившись. — Эй, поставь! Это дорогой изолят, он пять тысяч стоит! Ты хочешь коктейль?
Евгения повернулась к нему. На её губах играла страшная улыбка. — Нет, милый. Я хочу добавить немного «мужской энергии» в интерьер. Ты же любишь, когда всё повсюду?
И она перевернула ведро.
Шоколадная пыль тяжелым, плотным облаком рухнула вниз. Это было не похоже на то, как рассыпается мука или сахар. Протеиновая смесь была жирной, липкой и мелкодисперсной. Она мгновенно покрыла бежевый ворс ковра грязно-коричневым пятном, которое расползалось, словно раковая опухоль. Сладкий, химический запах дешевого какао ударил в нос с такой силой, что перехватило дыхание.
Максим замер с открытым ртом. Его мозг, привыкший к простым алгоритмам «зал — работа — еда», просто отказывался обрабатывать происходящее. Он смотрел на коричневую гору на полу, потом на перевернутое ведро в руках жены, и в его глазах читался суеверный ужас.
— Ты что творишь?! — взревел он, наконец отмирая. — Ты спятила?! Это же «Gold Standard»! Ты хоть знаешь, сколько стоит одна банка? Пять тысяч! Пять тысяч рублей на пол!
— О, правда? — Евгения встряхнула ведро, выбивая остатки порошка. — А томик Ахматовой тридцать пятого года сколько стоил, Максим? А альбом с гравюрами Дюрера? Ты оценил их в ноль рублей. Значит, по текущему курсу нашей семьи, это дерьмо тоже ничего не стоит.
Она размахнулась и швырнула пустую пластиковую банку в угол. Та с грохотом отскочила от стены, сбив со стойки одну из легких гантелей.
Евгения не остановилась. Она чувствовала странное, пьянящее спокойствие. Словно все эти годы она была зажата в тиски благопристойности, а теперь пружина распрямилась, сметая всё на своем пути. Она подошла к полке и схватила следующую банку — ярко-красную, с надписью «BCAA 12000».
— Не смей! — Максим бросился к ней, пытаясь перехватить руку. — Женя, остановись! Это аминокислоты!
Но она оказалась быстрее. Словно опытный баскетболист, она увернулась от его потной туши и резким движением сорвала крышку. Белый, как первый снег, кристаллический порошок взметнулся в воздух.
— Ты говорил, что мои книги — это пыль? — крикнула она, и её голос звенел от ярости. — Ты жаловался на аллергию? Получай! Вот тебе настоящая пыль! Дыши глубже, спортсмен! Набирайся здоровья!
Она щедрым жестом сеятеля рассыпала содержимое банки по дивану. Белые крупинки забивались в текстуру дорогой обивки, оседали на подушках, покрывали подлокотники инеем. Евгения не просто сыпала — она начала яростно втирать порошок ладонью в ткань, превращая уютный диван в липкое, сладкое месиво.
— Стой! Сумасшедшая! — Максим кашлял, махая руками перед лицом. В воздухе стояла взвесь из шоколада и фруктового пунша. Эта смесь оседала на языке, скрипела на зубах, лезла в глаза. — Ты мне всю квартиру загадишь! Кто это убирать будет?!
— А никто не будет! — рявкнула Евгения, хватая с полки банку с креатином. — Ты же любишь «оптимизацию»? Вот я и оптимизирую! Чтобы тебе жилось сладко! Чтобы каждый твой вдох напоминал тебе о том, что ты сделал!
Она открыла банку и перевернула её прямо над спортивной сумкой Максима, которая стояла открытой возле кресла. Белый порошок засыпал его кроссовки, лямки для тяги, чистые футболки и полотенце.
Максим, видя гибель своей экипировки, взвыл раненым зверем. Он подскочил к ней, схватил за плечи и грубо встряхнул.
— Прекрати истерику! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты переходишь все границы! Ты ведешь себя как базарная баба! Я выкинул старый хлам, а ты уничтожаешь дорогие, нужные вещи! Ты понимаешь разницу? Мой спортпит — это польза! А твои книги — это гниль!
Евгения посмотрела на него. В его глазах не было ни капли раскаяния. Он искренне не понимал. Для него это было сравнение золота с грязью, где золотом были его мышцы, а грязью — её интеллект.
Она резко вывернулась из его захвата. Адреналин придал ей сил, которых она в себе не подозревала.
— Ах, польза? — прошипела она. — Нужные вещи?
Она схватила со стола его шейкер, в котором еще плескалась недопитая жижа, и, не раздумывая ни секунды, плеснула содержимым прямо на экран огромного плазменного телевизора, висевшего на стене. Густая, белесая жидкость потекла по черному глянцу, оставляя жирные разводы, затекая в динамики и вентиляционные отверстия.
— Ты… — Максим побледнел. Его губы затряслись. — Ты телевизор залила… Это же Sony…
— Это макулатура, Максим! — рассмеялась она, и смех этот был страшным. — Это просто пластик и микросхемы! Зато теперь у нас много места! Много воздуха! Чувствуешь, как просторно стало?
Она металась по комнате как фурия. Срывала банки с полок, откручивала крышки и швыряла их содержимое во все стороны. Розовый порошок предтренировочного комплекса полетел на шторы. Желтые капсулы жиросжигателей рассыпались по паркету звонким дождем, закатываясь под плинтуса. Квартира превращалась в сюрреалистический пейзаж после химической катастрофы.
В воздухе висела плотная завеса сладкой пыли. Дышать становилось невозможно. Слизистая носа горела от концентраторов вкуса.
Максим стоял посреди этого хаоса, весь обсыпанный разноцветной пудрой, похожий на злого клоуна. Он сжимал кулаки, его лицо налилось кровью.
— Вон из моего дома, варвар, — процитировала она саму себя, но теперь эти слова звучали не как жалоба, а как приговор. — Ты уничтожил мой мир. Я уничтожу твой комфорт.
Она пнула ногой банку с гейнером, и та, крутясь, врезалась в его голень.
— Ты за это заплатишь, — прорычал Максим. Голос его стал низким, угрожающим. — Ты мне за каждую банку заплатишь. И за клининг. И за моральный ущерб. Ты больная истеричка, которой место в дурке, а не в семье.
— В семье? — Евгения остановилась. Её грудь тяжело вздымалась, волосы прилипли к взмокшему лбу, на щеке была размазана шоколадная пудра. — У нас нет семьи, Максим. Семья закончилась ровно в тот момент, когда ты подошел к моим полкам с мусорным пакетом. Ты не просто книги выкинул. Ты выкинул мое уважение к тебе. А без уважения ты — просто кусок мяса, занимающий мои квадратные метры.
Она огляделась. Комната была уничтожена. Повсюду — на полу, на мебели, на подоконниках — лежал слой липкого порошка. Но этого ей показалось мало. Её взгляд упал на то, что Максим ценил больше всего после своего отражения в зеркале. На стойку с гантелями.
— Ты хотел железа? — тихо спросила она.
Она подошла к стойке. Максим дернулся, но не успел. Евгения схватила самую тяжелую гантель, которую могла поднять, — восьмикилограммовый снаряд с прорезиненными блинами. Тяжесть металла приятно оттянула руку, давая ощущение весомости её аргументов.
— Положи, — быстро сказал Максим, делая шаг назад. Впервые в его глазах мелькнул настоящий страх. Не за банки, не за телевизор, а за свою драгоценную шкуру. — Женя, положи железо. Ты себе ногу сломаешь.
— Убирайся, — сказала она.
— Что? — он не поверил своим ушам.
— Я сказала: пошел вон. Прямо сейчас. В том, в чем стоишь. Вместе со своим протеином, со своими мышцами и своей тупой уверенностью в правоте. Вон!
Она сделала шаг к нему, поднимая гантель выше. Рука дрожала от напряжения, но решимость в её глазах была тверже чугуна.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он. — Это и моя квартира! Я здесь прописан!
— Я вызываю наряд через три минуты, — солгала она, глядя ему прямо в переносицу. — И скажу, что ты угрожал мне этим самым железом. Посмотри вокруг, Максим. Посмотри на этот погром. Кому поверят? Мне, хрупкой женщине в слезах, или бугаю, который превратил квартиру в свинарник?
Максим огляделся. Картина действительно была не в его пользу. Разгромленная комната, перевернутая мебель, рассыпанные вещества, похожие черт знает на что.
— Ты… ты ведьма, — выплюнул он. — Ненормальная сука. Я уйду. Я с радостью уйду от такой идиотки. Но ты пожалеешь. Ты сгниешь тут со своими воображаемыми книжками!
Он схватил свою сумку, вытряхнув из неё часть порошка прямо на пол, и, поскальзываясь на капсулах жиросжигателя, попятился в коридор.
— И гантели свои забери, — крикнула Евгения. — Или я их сейчас в окно выброшу. Прямо на твою машину!
Максим замер в дверях, его лицо исказила гримаса ненависти. Он понимал, что она не шутит. Эта женщина, которую он считал безвольной «книжной молью», превратилась в берсерка. И с ней было опасно находиться в одном помещении.
Максим пятился в прихожую, неловко переступая через рассыпанные капсулы жиросжигателя, которые с сухим треском лопались под его массивными кроссовками. Он выглядел жалко и нелепо: огромный, накачанный мужик, с ног до головы обсыпанный белой и коричневой пудрой, прижимающий к груди спортивную сумку, как мародер — награбленное добро. В его взгляде смешались ярость, недоумение и животный страх перед женщиной, которая еще утром казалась ему безобидной тенью.
— Ты пожалеешь, — шипел он, пытаясь нащупать ногой второй кроссовок, не отрывая взгляда от тяжелого куска чугуна в руке жены. — Ты приползешь ко мне, Женя. Ты сгниешь здесь в одиночестве, среди этой грязи. Кому ты нужна? Старая, поехавшая книжная червь!
Евгения не отвечала. Слова отскакивали от неё, не причиняя вреда. Внутри неё выжгло всё: любовь, привычку, страх одиночества. Осталась только холодная, звенящая пустота и тяжесть гантели в правой руке. Восемь килограммов обрезиненной стали тянули плечо вниз, но эта боль отрезвляла. Это был единственный вес, который имел сейчас значение.
— Вон, — повторила она. Это было не слово, а выстрел. Короткий и сухой.
Максим, наконец, обулся. Он схватил с вешалки свою куртку, сорвав вместе с ней её шарф, который тут же упал в липкую лужу пролитого предтреника. Он даже не посмотрел вниз.
— Я заберу остальное потом, — бросил он, взявшись за ручку двери. — С грузчиками. И не дай бог, слышишь, не дай бог ты тронешь мои тренажеры. Я тебя по судам затаскаю за порчу имущества! Я с тебя каждую копейку стрясу за этот цирк!
Он распахнул дверь. Сквозняк из подъезда ударил в спину, взвихрив облако сладкой пыли в коридоре. Соседка с верхней площадки, выносившая мусор, застыла с открытым ртом, глядя на вываливающегося из квартиры «снеговика» в протеине.
— Вали! — рявкнула Евгения, делая резкий шаг вперед.
Максим выскочил на лестничную клетку, едва не сбив соседку. Оказавшись на безопасном расстоянии, он осмелел. Его лицо перекосило от ненависти. Он развернулся, чтобы выплюнуть последнее оскорбление, чтобы оставить последнее слово за собой, как делал это всегда.
— Ты больная! — заорал он на весь подъезд, и эхо подхватило его голос, разнося по этажам. — Лечи голову, дура! Я найду себе нормальную бабу, а ты сдохнешь со своими книжками!
Евгения стояла на пороге. Она видела его перекошенный рот, видела раздувающиеся ноздри. И поняла, что точка еще не поставлена. Он всё еще думал, что это просто ссора. Что это истерика. Он не понял, что это война.
Она перехватила гантель удобнее.
— Забирай свой металлолом! — крикнула она.
Размахнувшись всем телом, вложив в этот бросок всю боль за уничтоженные альбомы, за разорванные страницы, за годы пренебрежения, она швырнула гантель в проем двери.
Тяжелый снаряд просвистел в воздухе, как пушечное ядро. Максим, увидев летящий в него черный снаряд, с визгом отпрыгнул в сторону, вжимаясь в грязную стену подъезда.
ГРОХОТ.
Гантель врезалась в бетонный пол лестничной площадки в сантиметре от его кроссовка. Звук был такой, словно рухнул потолок. От удара выщербило кусок бетона, по подъезду пошла вибрация. Гантель, гулко подпрыгнув, с лязгом покатилась вниз по ступеням, грохоча на каждом пролете, как погребальный колокол по их браку.
Соседка взвизгнула и выронила мусорный пакет. Где-то внизу залаяла собака.
Максим стоял бледный, как мел. Его трясло. Он смотрел то на выбитую в бетоне яму, то на Евгению. В этот момент он, наконец, понял. Он увидел в её глазах не истерику, а абсолютную, ледяную решимость убийцы. Если бы он не отскочил, она бы не промахнулась.
— Еще слово, — тихо сказала Евгения, глядя ему прямо в глаза, — и следующая полетит тебе в голову.
Максим не сказал ни слова. Он, спотыкаясь и чуть не падая, бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, догоняя свою громыхающую гантель. Он бежал так, словно за ним гнались демоны. Хлопнула тяжелая дверь подъезда.
Тишина.
Евгения медленно выдохнула. Воздух выходил из легких с хрипом, будто она продержалась под водой несколько лет.
Она посмотрела на ошарашенную соседку, которая так и стояла с рассыпанным мусором.
— Извините, — спокойно сказала Евгения. — У нас ремонт. Капитальный. Меняем несущие конструкции.
Она потянула дверь на себя. Замок щелкнул, отрезая её от внешнего мира, от любопытных глаз, от Максима.
Евгения прислонилась спиной к двери и сползла вниз, садясь прямо на грязный пол. Вокруг неё царил хаос. Квартира напоминала поле битвы после бомбежки кондитерской фабрики. Дорогая мебель была испорчена, ковры залиты липкой жижей, в воздухе висела невыносимая химическая вонь. У неё не осталось ни одной книги. Её коллекция, её душа, гнила сейчас где-то на городской свалке.
Но впервые за много лет ей было легко дышать.
Она провела ладонью по полу, собирая горсть шоколадного порошка, и растерла его между пальцами. Липко. Грязно.
Евгения подняла глаза на пустые, осиротевшие полки. Сейчас они выглядел уродливо, как беззубый рот. Но это была её пустота. Её собственная. И она знала, чем её заполнить.
Она медленно поднялась, отряхнула руки об джинсы и прошла вглубь квартиры, оставляя следы в белой пыли. Она подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный, сырой осенний ветер ворвался в комнату, смешиваясь с запахом ванили, выветривая дух чужого человека, выветривая запах варвара.
Евгения глубоко вдохнула этот холод. Жизнь начиналась с чистого листа. С грязного пола, пустых полок, но с чистого листа. И первым делом в этом новом списке было купить новые замки…
