В большой уральской избе стоял привычный шум: дети бегали, играли, топотали, гоготали. И только вокруг колыбели семнадцатого ребёнка, младшенького, было удивительно тихо. Младенец, которого назвали Николаем, лежал неподвижно. У него не было ни рук, ни ног,а была лишь одна маленькая культя вместо плеча.
В XIX веке таким детям заранее отмеряли короткую, стыдливо спрятанную жизнь, но купец Василий Кобельков почему‑то смотрел на сына иначе. Он возил ребёнка к лучшим врачам, выслушивал сухие приговоры о «врождённом уродстве», но в итоге вернулся домой и делал все по-своему: не сдал в богадельню, а решил, что Николай будет расти как остальные 16 его детей.
Мальчика заранее жалели соседи, но жалость их плохо сочеталась с его живым характером. К двум годам Коленька вдруг начал передвигаться на культях, упрямо доказывая, что тело – всего лишь форма, и у его живой воле оно имеет мало отношения. В доме один за другим появлялись учителя, и довольно быстро они привыкали к тому, что он остроумно шутит, задаёт неудобные вопросы и усваивает материал быстрее многих здоровых детей.
Особенную роль сыграл священник: он не только учил мальчика катехизису, но однажды предложил будто безумную вещь – попробовать писать. Перо ребенок зажимал между щекой и культёй плечевой кости, и вскоре выучился писать так красиво, как многие из нас, взрослых здоровых людей, не могут до сих пор.
Парень как мог вел полноценную жизнь: научился ходить на остатках бедер, и даже каким-то немыслимым для меня образом управлял упряжкой с лошадьми.
К восемнадцати годам Николай уже не только уверенно читал и писал, но и считал лучше любого лавочника в округе. Отец, занятый золотыми приисками, посадил сына в контору: аккуратный клерк в сюртуке сводил цифры, начислял жалованье рабочим и точно знал, сколько золотого песка вышло из каждого забоя. Сначала сотрудники тайком заглядывали в окно – посмотреть на «безрукого бухгалтера», – но скоро привыкли к тому, что этот человек работает без ошибок, не жалуется и не забывает об их премиях.
Снаружи всё выглядело благопристойно: тёплый дом, уважение, жалованье. По вечерам, оставаясь один, Николай смотрел на дорогу и ловил себя на ощущении, что настоящая жизнь бурлит где‑то далеко от бухгалтерской книги. Всё чаще до него доходили рассказы о ярмарках, кочующих труппах, «диковинных артистах», которых возили по России, и с каждым таким рассказом его внутренний маятник всё заметнее качался в сторону неизведанных далей.
Из конторы – на подмостки
В августе 1870‑го на местной ярмарке появилась труппа под управлением господина Берга – театрального режиссёра с тонким нюхом на вкус толпы. Он увидел в конторе невысокого мужчину в аккуратном сюртуке, и не сразу понял, что с ним не так, а поняв – мгновенно прикинул, сколько билетов можно продать на «русского без рук и ног». Он мгновенно предложил Коле выступать у него с номером.
Николай, по воспоминаниям, не мучился долгими раздумьями: он и так всю жизнь был объектом чужого любопытства, только теперь это любопытство честно оплачивалось. Он уехал сначала в Петербург, потом в другие города, а уже через несколько лет гастрольные афиши на ломаном русском и немецком обещали публике «удивительного человека без рук и ног, который пишет, стреляет и ест без посторонней помощи» по всей Европе.
Зазывалы наперебой выкрикивали: «Рост 80 сантиметров, вес 60 килограммов, сам вдевает нитку в иголку!», – и толпа шла глядеть, как человек‑парадокс нарушает привычные им законы природы и социума.
На сцене Николай работал очень ответственно. Он ловко засовывал иголку в петлицу пиджака, зажимал нитку губами, проводил её через крошечное ушко – и в тот момент, когда нить наконец оказывалась внутри, зал взрывался аплодисментами (зависть вообще, я с этими нитками могу минут 10 мучаться).
Он умел зарядить пистолет, прицелиться и сбить свечу метким выстрелом, мог встать в подобие стойки на голове, и публика, то замирая, нервно хихикая, не могла оторваться от этого странного зрелища. После представления Кобельков доставал карандаш и рисовал – быстрые, уверенные наброски тут же продавались в фойе, становясь ещё одним источником дохода.
Гастроли вели его всё дальше и дальше. В 1875 году тур привёл Николая в Вену, в Пратер – огромный парк развлечений, где по вечерам собирался весь город. Там, в паноптикуме Августа Шаафа, среди восковых фигур, экзотических артистов и модных на тот век «уродцев», он впервые ощутил, что публика не просто глазеет, а узнаёт его лицо, ждёт его номера и ругает администрацию, если «Кобельков сегодня не выступает». В этом круговороте каруселей, разудалой музыки и запаха жареных каштанов он встретил Анну.
Любовь одна и навсегда
Анна Вильферт была племянницей хозяйки паноптикума и происходила из старой семьи Пратера. Восемнадцатилетняя красавица с густыми волосами и твёрдым взглядом выросла среди палаток, манежей и оркестровых будок, где вечером люди становились королями манежа, а утром снова стояли в очереди за хлебом.
Анна не морщилась, увидев Николая, не отворачивала глаза – наоборот, ей было интересно говорить с человеком, который, лишённый рук и ног, работал не меньше других, а иногда и больше. Он влюбился в нее почти сразу, по‑подростковому безоглядно, хотя подростком давно уже не был.
Их связь не одобряли ни у него дома, ни в её окружении. У Кобелькова была одна вера, у Анны – другая, и священник категорически отказался венчать «такой брак». Объяснить людям XIX века, почему молодая, красивая девушка сознательно выбирает жизнь с человеком без рук и ног, было почти невозможно: проще было назвать это странностью и захлопнуть перед ними дверь.
Николай не любил громких жестов, но ради Анны пошёл на шаг, которого не ждали даже близкие: он присоединился к протестантской церкви, и 9 февраля 1876 года в Будапеште они всё‑таки обвенчались.
После свадьбы их дни стали короче – не потому, что часы бежали быстрее, а потому что между городами, поездами и афишами оставалось всё меньше часов отдыха. Анна не осталась «женой за кулисами»: она поехала с мужем в гастрольный вихрь, привыкла к поездам, дешёвым гостиницам, холодным гримёркам и к тому, что на Николая всегда смотрят чуть дольше, чем на других артистов.
Её брат Отто стал менеджером труппы: договаривался о площадках, спорил с хозяевами паноптикумов, считал выручку и не позволял «русского инвалида» записывать в дешёвые номера.
Когда Анна забеременела впервые, привычное хладнокровие Николая дало трещину. До этого он легко шутил над собственным телом, показывал публике, как без рук и ног завязывает галстук или поднимает ассистента на спину, но мысль о том, что ребёнок может родиться таким же, лишала сна. В середине очередного тура он остановил поездку и отправил жену обратно в Вену, в знакомый Пратер, к сестре Августе – словно сам воздух родного парка мог защитить малыша.
Неделями он ждал в разлуке, представляя то пустой свёрток, то ребёнка с обрубленными руками, и от этих картинок ему становилось физически больно. Когда наконец пришла весть, что родился здоровый мальчик по имени Александр, Николай признавался друзьям: ни один аншлаг не могу сравниться с этим чувством облегчения. За Александром последовали другие дети: всего Анна родила их одиннадцать, шесть из них выжили, и все были крепкими, быстрыми – будто наперекор страхам отца.
Постепенно семья превратилась в маленький ансамбль. Сыновья выходили на сцену вместе с Николаем: поднимали его, подбрасывали в акробатических номерах, подыгрывали в миниатюрах, и публика просто радовалась тому, как они держатся плечом к плечу.
В программе хватало и опасных трюков: Кобелькова запирали в клетке со львом, и он должен был, сохраняя внешнее спокойствие, выбраться на глазах у зала; особо впечатлительных дам оттуда выносили в полуобмороке. Среди зрителей бывали особы королевской крови: известно, что на одном из выступлений в Пратере присутствовал кронпринц Рудольф, внимательно следивший, как человек без рук и ног уверенно обращается с револьвером.
Со временем Николай перестал быть для Европы просто «диковинкой». Он выучил несколько языков, обзавёлся знакомствами, стал желанным гостем на ярмарках от Германии до Италии и США. В 1900 году его пригласили в новый, тогда ещё почти игрушечный вид искусства – кинематограф. В коротком фильме «Kobelkoff» камера фиксировала, как он пьёт из стакана, двигается по сцене, поднимает предметы: немой, зернистый, двухминутный сюжет становился символом признания человека, сумевшего превратить повседневность в аттракцион.
Из артиста в буржуа
К сорока с лишним годам Кобельков почувствовал, что одной сцены ему уже мало. Деньги, заработанные на гастролях, он начал откладывать не только ради семьи: всё настойчивее хотелось, чтобы в Пратере был уголок, который принадлежит не дяде жены, не предприимчивому венцу, а ему самому.
В начале XX века Николай выкупил первый участок земли в парке. Сначала там появился скромный велосипедный павильон, где можно было взять велосипед напрокат, прокатиться по дорожкам, посоревноваться с друзьями. Потом к нему добавился велотрек, а позже – санная трасса, по которой венские дети с визгом летели вниз, не догадываясь, что весь этот шум и смех оплачены трудом человека, когда‑то признанного «нежизнеспособным». В 1913 году он построил «Toboggan» – высокую башню‑горку, прототип современных американских горок, которая до сих пор работает в Пратере как памятник старому парку.
Семья по‑прежнему выезжала на гастроли – новые постройки требовали вложений, – но постепенно именно аттракционы начали приносить стабильный доход. В газетах Кобелькова называли уже не только артистом, но и уважаемым буржуа, «одной из самых заметных фигур Пратера». Его дети и внуки работали рядом с ним: кто‑то сидел на кассе, кто‑то следил за безопасностью на горке, кто‑то зазывал публику к «Paris Manege» или «Toboggan». Для посетителей это был просто уголок веселья, для него – доказательство того, что он перестал быть просто наемным артистом.
К этому времени жизнь Николая обрела редкое для циркового артиста равновесие. У него был дом в Вене, любимая жена, взрослые дети, устойчивый бизнес и заслуженная слава.
Всё изменилось в 1912 году, когда Анна умерла от приступа эпилепсии. После её смерти он практически перестал выходить на сцену, свернул гастроли, отдал текущие дела детям и замкнулся в семейном кругу.
О жене он говорил непривычно открыто для человека той эпохи:
«Она была лучшим, благороднейшим существом из всех, что когда‑либо жили, ангелом, вошедшим в мою жизнь, чтобы подарить мне величайшее счастье. Ни одна женщина не могла быть добрее и вернее, чем она».
В этих словах слышна не цирковая легенда, а простая благодарность человеку, который однажды посмотрел на мужчину без рук и ног и увидел не диковинного инвалида, а любовь.
Николай дожил до 1933 года, пережил многие империи, войны, смену мод и политических плакатов. Он ушёл тихо, в Вене, оставив после себя не только старые афиши и короткий немой фильм, но и вполне осязаемый след – семейные аттракционы в Пратере, которыми ещё долго управляли его потомки.
Сегодня в венском парке есть улица с его именем – Nikolai‑Kobelkoff‑Weg, и туристы, спеша к колесу обозрения, редко задумываются, кто этот человек. История русского купеческого сына без рук и ног, ставшего европейским миллионером, артистом, отцом одиннадцати детей и хозяином части Пратера, звучит неправдоподобно, но именно поэтому к ней хочется возвращаться. Она показывает, как далеко может зайти человек, который однажды решает, что его тело – не повод прятаться, а повод выйти наперекор всем и одержать победу.
