«Пожалуйста, только не костер! Передайте королю, что я все подпишу, только не костер». Священник протянул ей перо и, тяжело вздохнув, Анна подписала бумагу с тяжелыми сургучными печатями. Это был ее смертный приговор – согласие аннулировать брак, признать себя незаконной женой, а своего ребенка бастардом. Была королева Анна – и вот теперь оказывается, что никакая она не королева и не жена короля, все было зря.
В обмен на росчерк пера ей обещали, что казнь на костре заменят отсечением головы. Это милостивая смерть, быстрая, хотя она и не верила, что безболезненная. Инстинктивно Анна коснулась шеи, словно уже чувствуя холод металла.
Не бывало в Англии еще такого, чтобы казнили королеву. Но с тех пор, как Анну Болейн под стражей провели через Ворота Предателей и поместили в покои, где всего три года назад ждала она коронации, упиваясь восторгом и радостью, – о, что за злая ирония! – у нее было много времени, чтобы думать и размышлять.
И если сперва она была уверена, что все это лишь ошибка, что ее оклеветали и Генрих обязательно во всем разберется, то после суда, который был лишь фарсом, более не осталось сомнений: король в сердце своем уже признал ее виновной и теперь требовал лишь по закону избавить его от женщины, которую когда-то так любил, а теперь столь же страстно возненавидел.
Анна Болейн была второй женой короля Генриха VIII, и чтобы жениться на ней, он много лет добивался аннулирования брака с испанской принцессой Екатериной Арагонской, порвал связи с Римом и католической церковью, реформировал миропорядок в стране и сам стал главой английской церкви.
Но теперь он уверовал, что эта женщина была недостойна всего, что он сделал для нее. Хотел поверить – и поверил в клевету об изменах и колдовстве, возненавидел все то, чем раньше так восхищался: смелость, дерзость, ум и эти полные огня черные глаза.
Роди Анна сына – все было бы иначе, но она подарила королю только одну дочь, а потом ее преследовали неудачные попытки выносить дитя, совсем как ту, другую, первую жену, обращенную его страстью в прах.
Королеве предъявили три основных обвинения, каждое из которых каралось смертью. Ее признали виновной в измене супругу, да еще и сразу с таким множеством мужчин, что Анна могла только удивляться: «Когда, по-вашему, я успевала?» Но самым худшим было то, что ее обвинили в связи с собственным братом.
Как будто этого было мало, ее обвинили в заговоре против своего мужа-короля, в оскорблении его величества и в колдовстве с целью извести короля, его первую супругу и их общую дочь.
Анну трясло как от озноба, ведь как осужденную колдунью ее приговорили к сожжению на костре.
«Нет, нет, только не так!» – шептала Анна, когда к ней явился епископ Кранмер, чтобы получить ее подпись на бумаге об аннулировании брака с королем. Генрих VIII хотел не просто избавиться от жены – он желал, чтобы ее будто и вовсе не было. Анна уже несколько раз отказывалась согласиться с этим, ведь тогда их дочь Елизавета превращалась из принцессы в бастарда. Но после суда, на котором заранее уже было все решено, Анна поняла: не важно, виновна она или нет, не важно, что она скажет или сделает, – ее все равно казнят, а Елизавета все равно будет объявлена нелегитимной. Теперь она могла лишь попытаться облегчить свою участь и выторговать себе смерть более легкую.
– Только не на костре! Я умоляю вас, скажите королю, что я все подпишу, только не костер.
Аристократы могли рассчитывать на почетную казнь, когда палач быстро опустит топор и все будет кончено. Но случалось, что палач бывал пьян, или зол, или рассеян, и тогда ему приходилось поднимать свой топор еще и еще…
В своих комнатах Анна слышала, как на площади возводят эшафот. Стук молотков сводил с ума, тем более что за несколько дней до этого ей пришлось сквозь узкое зарешеченное окно смотреть, как кладет голову на эшафот ее младший брат и другие, кого она считала своими друзьями. Тогда она впервые лишилась чувств по-настоящему, а не чтобы произвести нужное впечатление на кавалера.
Комендант Тауэра, сэр Кингстон, дважды сообщал Анне Болейн, что ей следует готовиться и утром ее поведут на казнь. Он пригласил исповедника, а также сообщил, что ей оказана высочайшая королевская милость: Генрих VIII пригласил из Франции искусного палача, орудующего не топором, а мечом. Это достойно королевы.
– Что ж, ему не придется много трудиться, у меня такая тонкая шея, – печально, но очень спокойно ответила ему обреченная королева.
Дважды казнь переносили, и это мучительное ожидание превращалось в ад на земле, ведь оно дарило надежду, что король подпишет помилование. Но этого не случилось.
19 мая 1536 года ее разбудили еще до рассвета. Прослушав последнюю мессу, Анна Болейн перед священником поклялась еще раз, что никогда не изменяла королю и невиновна ни в чем, в чем ее обвиняют. После этого три женщины облачили ее в серое шелковое платье, убрали волосы под чепец и покрыли плечи горностаевой мантией – несмотря на начало весны, воздух еще не успел прогреться, и утро было зябким.
Палач действительно был мастером своего дела. Когда королева опустилась на колени и ей завязали глаза, он встал за ее спиной и взмахнул левой рукой. Она инстинктивно повернула голову и даже не успела почувствовать холодной стали на своей шее.
