Рост Екатерины II в интернете называют с точностью до сантиметра: 157. Ссылаются обычно на обмеры её платьев в Эрмитаже, только ни одной музейной публикации с такими обмерами не существует.
Никакой экспертизы не было. Ни антропологической комиссии, ни вскрытия захоронения, ни научной статьи с выводом «рост императрицы составлял».
Что есть на самом деле: несколько десятков вещей, которые она носила, их музейные карточки с размерами в сантиметрах и с полсотни страниц воспоминаний людей, которые видели её живой. Из этого действительно можно кое-что восстановить. Просто не то и не так, как обещает круглая цифра.
Начнём с её башмаков.
Они хранятся в Музеях Московского Кремля. Гладкая серебряная парча, узкий нос, изогнутый каблук высотой шесть с половиной сантиметров, длинные закруглённые клюши под пряжку. Длина стельки двадцать два с половиной сантиметра, по-нынешнему тридцать пятый размер.
Левый и правый одинаковые: обувь начали кроить на разные ноги только в следующем веке.
На подошве чернилами от руки: «В оных башмаках ее величество изволили короноваться 22 сентября 1762 г.».
Утро двадцать второго сентября 1762 года в Москве выдалось холодным. В Успенском соборе с ночи топили, но каменный пол всё равно тянул холодом сквозь тонкую подошву.
Она шла от западных дверей к амвону одна.
На ней было платье из серебряной парчи, всё в двуглавых орлах, шитых золотом и серебром; орлов на нём около трёхсот, их до сих пор можно пересчитать. Юбка держалась на овальных фижмах, каркасе из китового уса, и в дверях с такой юбкой приходилось разворачиваться боком. Корсаж был зашнурован так туго, что дышать получалось только верхом груди.
Шлейф несли за ней, и по собору шёл сухой шорох парчи о камень.
Ей было тридцать три года. Три месяца назад она была немецкой принцессой без прав на русский престол, женой свергнутого мужа, который к этому дню уже умер в Ропше.
У амвона ей подали корону, сделанную Позье за два месяца, весом около двух килограммов.
Она взяла её сама.
Подняла над головой обеими руками, держала так дольше, чем нужно, и опустила себе на волосы. Никто её не короновал. Так с 1742 года делала Елизавета Петровна, и Екатерина повторила обряд точно, хотя прав на престол у неё не было никаких: ни рождения, ни завещания.
Потом она стояла, пока шла служба, в этих башмаках на шестисантиметровом каблуке, в платье с фижмами и в мантии.
Вечером башмаки сняли, перевернули и надписали чернилами по подошве. Вещь стала документом.
Дальше начинается самое интересное и самое обманчивое. От Екатерины осталось необычно много одежды, и у каждой вещи есть размеры. По ним обычно и рассуждают о её фигуре.
Свадебное платье 1745 года: обхват талии сорок три сантиметра. Невесте шестнадцать лет.
Коронационное платье 1762 года: обхват талии шестьдесят два сантиметра. Ей тридцать три.
Мундирное платье по форме офицера армейской пехоты, 1784-1785 годов, из собрания Павловска: верхнее платье длиной двести сантиметров, кофта сорок семь, юбка сто десять.
Красивые цифры. Теперь честно о том, что они значат.
Сорок три сантиметра это не талия шестнадцатилетней девочки. Это внутренний размер корсета, сшитого на девочку, которую в него зашнуровывали горничные, упираясь коленом. Восемнадцатый век сжимал рёбра, и мерка платья тут говорит о портном больше, чем о теле.
Шестьдесят два сантиметра это то же самое через семнадцать лет, плюс деталь, которую в описаниях коронационного платья называют «шниг»: вставка, уплощающая живот.
Двести сантиметров верхнего платья это длина со шлейфом, то есть по полу.
Сто десять сантиметров юбки это расстояние от пояса до пола плюс запас на фижмы, которые разводят юбку в стороны и подтягивают подол, плюс каблук. Хоть как-то пересчитать это в рост нельзя: слишком много неизвестных, и каждая даёт разброс в несколько сантиметров.
Так что одежда отвечает не на вопрос «сколько в ней было сантиметров», а на другой: как менялось её тело.
А оно менялось заметно. Мундирные платья начала царствования сшиты на фигуру, которую сегодня назвали бы сорок четвёртым-сорок шестым размером. Платья девяностых годов идут по сорок восьмому и больше. Между ними тридцать лет, пятеро внуков и двор, где обедали в два часа дня и по восемь перемен.
Что видела Виже-Лебрен
Свидетельства современников расходятся сильнее, чем музейные карточки.
Сама Екатерина в «Записках», описывая себя в юности, пишет: «Я была высока ростом и очень хорошо сложена». Это её собственное слово о себе, и оно подростковое: рядом она признаётся, что красавицей себя не считала, но нравиться умела.
Английский посол лорд Бекингемшир в 1762 году, вскоре после переворота, отзывается осторожнее: её величество «ни мала, ни высока ростом», вид величественный.
А в 1795 году в Петербург приехала Элизабет Виже-Лебрен, портретистка Марии-Антуанетты, бежавшая из революционной Франции.
Её привезли представляться в один из осенних дней. Француженка ждала в анфиладе, среди придворных, которые расступились заранее и стали вдоль стен.
Императрица вошла не быстро. Ей было шестьдесят шесть. Она шла в простом платье, без украшений, и держала голову так высоко, что человек, смотревший ей в лицо, поднимал взгляд, а не опускал. Виже-Лебрен присела в реверансе, а поднявшись, посмотрела прямо и растерялась.
Женщина перед ней была маленькая. Художница, полжизни писавшая королев, потом записала это честно: она была очень удивлена малым ростом государыни. И добавила, что та была очень полна, но лицо её оставалось прекрасным: высокий и широкий лоб, мягкие тонкие глаза, совершенно греческий нос.
Императрица заговорила с ней по-французски. Они проговорили недолго. В воспоминаниях художница потом написала, что голова у императрицы была поднята высоко, взгляд орлиный, и от этого шло ощущение величия.
Вот здесь и лежит разгадка «157 сантиметров». Похоже, цифра пошла гулять оттого, что кому-то понадобилось выразить в сантиметрах вот эти слова о малом росте. Слова есть, сантиметров нет. Число подставили позже, и оно прижилось, потому что выглядит как результат измерения.
И ещё: все трое говорят о разном. Екатерина описывает себя девочкой, посол видит женщину тридцати трёх лет в первые месяцы власти, художница смотрит на ту же женщину через тридцать три года. Между «высока ростом» и «малого роста» лежит не спор, а целая жизнь.
К старости люди становятся ниже. Это обычное дело: позвоночник оседает, осанка меняется. Три-четыре сантиметра за такую жизнь набегают легко.
О том, что происходило с ней к концу, есть свидетельства поточнее.
В Царском Селе, у Камероновой галереи, со стороны сада есть пологий спуск: широкая наклонная дорога на арках, которая выводит прямо на верхний этаж, минуя парадную лестницу с бронзовыми Гераклом и Флорой. Его пристроили в начале девяностых годов.
Причину называют прямо: подниматься по ступеням императрице стало тяжело.
К шестидесяти пяти годам она сильно располнела, страдала ревматизмом и головными болями, по лестницам ходила с трудом. Летом 1796 года на ногах у неё открылись язвы.
При этом распорядок остался прежний: вставала в шесть, до восьми читала и писала сама, потом принимала до одиннадцати.
Человек, который не может подняться по парадной лестнице своего дворца, продолжал работать по девять часов в день и подписывать указы. Для этого человека построили въезд.
Пётр и Павел
Ради честности: с её предшественниками та же история.
Рост Петра I все знают наизусть: два метра четыре сантиметра. Основание у цифры вроде бы твёрдое, вещей от него осталось больше, чем от кого бы то ни было. Коронационный кафтан длиной 116 сантиметров, камзол 106, шлафоры из Эрмитажа по 157-159 сантиметров, восковая персона Растрелли, снятая сразу после смерти.
А внутри этого набора свои несходства. Плечи у Петра узкие, по нынешним меркам сорок восьмой размер. Ступня маленькая, тридцать девятый. Историки, которые пересчитывают старые меры на амстердамские футы, получают не 204 сантиметра, а 185-190. Спор идёт до сих пор.
Про Павла I пишут «166 сантиметров» и тоже без ссылки на документ. Современники описывают его невысоким, но сантиметров не записал никто.
Цифры роста государей вообще почти всегда цитата из цитаты. Их переписывают друг у друга, и первоисточник где-то потерялся.
Думаю, тут и смотреть надо не на сантиметры. Двор сорок лет видел женщину, о которой сорокалетний посол пишет «величественный вид», а шестидесятилетняя художница «я была удивлена её малым ростом», и оба честны. Рост в этой истории оказался единственным, чего никто не удосужился измерить, потому что он ничего не решал.
А вещь, которая измерена, лежит в Кремле. Серебряная парча, каблук шесть с половиной, стелька двадцать два с половиной, и по подошве чернилами, рукой дворцового служителя: «В оных башмаках ее величество изволили короноваться».
