Как выживали монголы в антисанитарии

Фламандский монах Вильгельм де Рубрук ехал к внукам Чингисхана летом 1253 года и в каждой юрте видел одно и то же: блюдо после мяса здесь не моют, а ополаскивают кипящим отваром из котла и выливают его обратно. Одежду не стирают вовсе, и об этом он записал коротко: «Платьев они никогда не моют, так как говорят, что Бог тогда гневается и что будет гром, если их повесить сушить».

Семью годами раньше в тех же степях побывал другой францисканец, Джованни дель Плано Карпини, посланник папы. Его приговор строже: «Посуды они не моют, а если иногда и моют мясной похлебкой, то снова с мясом выливают в горшок».

Руки, по его словам, вытирали о сапоги и о траву, а итог он подвёл одной фразой: «Это грязные люди, когда они принимают пищу и питье и в других делах своих». Отсюда и вопрос, который задают до сих пор. Как народ, не знавший стирки, прошёл с войском от Амура до Дуная и не сгинул от болезней?

Начать стоит с грома, потому что над ним европейцы посмеивались. Карпини сам записал, что в этих краях бывают «сильные громы и молнии, которые убивают очень многих людей».

В голой степи всадник оказывается самой высокой точкой до горизонта, и мокрая одежда, развешанная у юрты, в грозовой месяц выглядела дерзостью перед небом. Рубрук видел, как монголы при раскатах прячутся под чёрный войлок. Мне кажется, в этом страхе больше опыта, чем суеверия: люди помнили, кого из соседей убило молнией.

Страх перед грозой сплетался с почитанием воды. Персидский историк Рашид ад-Дин рассказывает, как сын Чингисхана Угэдэй возвращался с охоты вместе с братом Чагатаем и у реки они увидели мусульманина, который совершал омовение, сидя в воде. По монгольскому обычаю весной и летом никто не садился днём в воду: от этого, верили, бывают гром и молния. Чагатай, строгий хранитель отцовских порядков, хотел казнить нарушителя на месте.

«Сейчас не время, и мы устали», — сказал Угэдэй, и пленника отвели под стражу до утра. Ночью в воду, где он сидел, тайком бросили серебряный балыш, а самого научили говорить на суде: «Я человек бедный, деньги, которые я имел, упали в воду». Утром монету достали со дна, бедняка помиловали, и хан велел выдать ему из казны ещё десять балышей, взяв обещание больше так не делать.

Эту историю обычно приводят как пример ханской милости, но в ней видно и другое. Запрет на воду был настолько серьёзен, что спасти человека можно было только хитростью. Знаменитая «Яса» Чингисхана, на которую принято ссылаться, до нас целиком не дошла ни по-монгольски, ни в полном переводе.

Её знают по пересказам персидских и арабских авторов, а самый подробный список, где запрещено под страхом смерти стирать и купаться в водоёмах, составил египтянин аль-Макризи двумя веками позже. Историк Давид Аялон считал этот список во многом вымыслом. Но о священной воде пишут и монахи, и Рашид ад-Дин, так что сам обычай сомнений не вызывает.

У обычая было простое следствие, о котором никто из гостей не задумался. В реке, где никто не купается и не стирает, ниже по течению можно пить. При этом сами монголы сырую воду пили неохотно. Рубрук отметил: «Они очень остерегаются, чтобы не пить чистой воды». Пили молоко, и больше всего кобылье, сквашенное в кумыс. Монах честно описал напиток: кумыс «щиплет язык», оставляет «вкус миндального молока», приятен желудку, а «слабые же головы даже опьяняет».

Сегодня известно, что кумыс бродит сразу двумя способами, молочнокислым и спиртовым, и кислая среда многим болезнетворным микробам не по нраву. Монголы химии не знали, зато знали, что от кумыса не болеет живот.

Через шесть веков это открыли и врачи: в 1858 году доктор Нестор Постников устроил под Самарой первое в России кумысолечебное заведение. А летом 1901 года Антон Чехов сразу после венчания с Ольгой Книппер поехал не в Ялту и не за границу, а пить кумыс в Аксёново Уфимской губернии.

Мясо в степи тоже берегли по-своему. Рубрук видел, как его режут на тонкие полосы и вешают «на солнце и на ветер», и куски сохнут «без соли и не распространяя никакой вони». Так готовят борц, сушёное мясо, которое монголы делают и теперь.

Воздух здесь сухой, дождей мало, солнце светит большую часть года, а гнилостным бактериям нужна сырость. Марко Поло писал, что воины брали в поход высушенное на солнце молоко, похожее на пасту, и разводили его водой в кожаной фляге прямо в седле.

Главным лекарством степи было движение. Кочевой аил несколько раз в год переходил с зимника на весенник, с летовки на осеннее пастбище, и стоянка не успевала зарасти отбросами. Через несколько месяцев на месте юрты оставался круг примятой травы, а солнце и мороз довершали остальное.

В оседлых городах тех лет колодец часто соседствовал с выгребной ямой, и лихорадки жили там годами. Болезням толпы нужна толпа, а людей в степи было мало, и жили они на расстоянии дневного перехода друг от друга.

В центре каждой юрты горел очаг. «В середине у них всегда разведен огонь», — писал Карпини, и топили его сухим кизяком. Дым уходил в отверстие наверху, по дороге прокапчивая войлок и одежду.

Огонь считался очистителем: по словам того же Карпини, монголы «веруют, что огнем все очищается», и проводили послов и подарки между двумя кострами. А Рубрук описал правило, которое сегодня назвали бы карантином: заболевший ложится в постель и ставит над жилищем знак, «что там есть недужный и чтобы никто не входил».

Неуязвимой степь при этом не была, и правда требует сказать об этом прямо. Чума веками жила среди степных сурков-тарбаганов, и в 1346 году она выкосила войско ордынского хана Джанибека под генуэзской Каффой. Опытные охотники это знали: даже в начале двадцатого века, во время маньчжурской чумы, буряты-промысловики обходили больных зверьков, а заражались пришлые новички.

Не стоит и считать Европу тех лет немытой: в её городах работали бани. Но лагеря крестоносцев болезни косили исправно. Король Людовик IX, отправивший Рубрука в путь, умрёт в 1270 году в лагере под Тунисом от болезни, которая гуляла по его войску.

Так что «сплошная антисанитария» оказывается взглядом гостя, который мерил чужой дом своей меркой. Карпини, назвавший монголов грязными, в той же книге писал, что воров важных вещей у них нет, а скудной едой они «вполне охотно делятся ею между собою». По-моему, монголы берегли чистоту не тела, а мира вокруг: воды, огня, земли под кочевьем. Для человека, у которого нет стен и водопровода, другой гигиены и быть не могло.

Рубрук видел и ещё один обряд, который принял за идолопоклонство: перед питьём слуга выходил из юрты с чашей и кропил на юг, на восток, на запад и на север. В нынешней Монголии мать, провожая сына в дорогу, так же плещет вслед машине молоком из пиалы. Монах видел в этом языческий жест, а это благодарность тому, что кормило и берегло степь восемь веков.

Угэдэй спас человека, обманув собственный закон, который хранил воду для всех. Прав ли был хан, когда пожалел одного нарушителя, или Чагатай верно стоял за порядок, без которого степь не выжила бы? 

Оцените статью