Поднос предательски дрожал в смуглых руках цыганки Саши Гладковой, когда настала её очередь потчевать молодого удалого князя. По краям подноса выстроились бокалы с шампанским, а в середине заботливо оставили место для щедрых денежных подношений. Правила этого заведения были всем известны: гость выпивал, клал деньги на поднос, а в благодарность очаровательная цыганка должна была поклониться и подарить ему поцелуй в губы.
Саша протянула поднос князю и сказала заученное: «Выпей, дорогой, выпей, бриллиантовый, за моё здоровье!». Хозяин взял бокал, и в эту секунду она вскинула на него свои бездонные темные глаза, посмотрев прямо сквозь хрустальное стекло. Их взгляды встретились, и в тот же миг оба поняли — ничего уже не будет как прежде. Весь остаток вечера они провели вдвоем. Веселые гости вокруг продолжали кутить, уверенные, что барин просто перебрал, и никакого продолжения у этой истории быть не может.
Но уже наутро 23-летний князь Сергей Голицын — человек, выросший за границей и успевший шокировать высшее общество тем, что записался в купцы первой гильдии, — явился прямо в цыганский табор. Он буквально на коленях умолял старого дирижера цыганского хора Федора Соколова отдать ему Сашеньку. Призванный на подмогу отец девушки выслушал этот горячечный бред и в сердцах сказал: «Мы, цыгане, детьми своими не торгуем! Она тебе не какая-то продажная!».
Саша стояла за закрытой дверью, слушала, как отец ругается с князем, и дрожала от страха. Чего она в те минуты боялась больше — что строгий отец согласится, или что он откажет этому неистовому гадже, — девушка едва ли могла сказать. Сам же князь Голицын настолько обезумел от любви, что с радостью готов был выложить за свою Сашеньку абсолютно всё, что у него было.
Отец вызвал Сашу для того, чтобы обсудить всё с ней. Цыган сказал: «С тебя свою волю снимаю. Хочешь — иди с ним, он не побаловать, а в жены тебя просит. Не хочешь — оставайся, на все твоя воля«. Сашенька молчала, сотрясаемая нервной дрожью — смогла только легонечько кивнуть. Собирали её всем табором: обнимали, совершали обряды от дурного глаза, паковали нехитрый скарб. Лишь мать, утирая заплаканное лицо, горько предрекла: «Хлебнешь с ним горя. Знаю я таких: загораются быстро огнем и горы сворачивают, лишь бы всё было как им хочется, а как получат, тут и гаснут…».
Но в тот момент новоиспеченной княгине Голицыной и думать ни о чём плохом не хотелось — лишь бы её ненаглядный князенька был рядом. Они обвенчались в 1866 году.
Когда по Москве поползли слухи, что вернувшийся из Европы князь повел к алтарю цыганку Гладкову, всё светское общество крутило пальцем у виска. Двери великосветских гостиных захлопнулись перед Голицыным навсегда. Князь Сергей поначалу этому даже радовался — мол, отлично, и так нет времени на эту чопорную аристократию. А вот Сашенька изводила себя тревогами: как же барин теперь будет без привычного окружения? Ей-то, темной неграмотной цыганке, так даже спокойнее — сраму меньше, а каково ему?
Опасаться ей действительно было чего. По приезде в родовое подмосковное имение в Кузьминки молодая хозяйка испытала настоящий шок. Огромный господский дом давил на неё, нависая высоченными расписными потолками и затягивая в бесконечные анфилады комнат с огромными гобеленами. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять — она здесь чужая.
И вся дворня ей об этом с удовольствием напоминала. Проходя мимо оранжереи, княгиня не раз ловила спиной нарочито громкий шепот прислужниц: «Оделась в шелка да бархат и думает, стала благородной… А сама-то черным-черна, ворона». У Саши пылали щеки от злости, хотелось немедленно подойти и приструнить нахалок, но она лишь гордо выпрямляла спину и шла мимо, понимая, что если полезет в драку — сделает только хуже.
Настоящим испытанием на прочность стало первое же лето в Кузьминках. В 1866 году Россия принимала американскую делегацию во главе с помощником госсекретаря Густавом Фоксом — те приехали поздравить Александра II с тем, что он чудом спасся от пули революционера-террориста Каракозова. Под вечер иностранных гостей повезли прямиком в гости к Голицыну, в его роскошный особняк.
Сашенька тогда чуть в обморок не падала от страха. Князь взял удар на себя, строго-настрого наказав жене: при гостях только молчать и улыбаться, а в нужный момент — взять гитару и спеть. И в какой-то момент она нутром почуяла — пора.
Густав Фокс и дипломаты были совершенно очарованы смуглой хозяйкой и её дивным пением. Через переводчика американцы засыпали её комплиментами, а Фокс с восторгом предположил, что послушать песни такой прекрасной княгини, должно быть, рвется вся Москва. Сашенька лишь скромно опустила глаза и ответила: когда закончится их медовый месяц, наверное, всё так и будет. Но она прекрасно знала, что гости к ним приезжать не станут.
Чтобы хоть как-то соответствовать статусу мужа, Александра годами мучилась, осваивая светские манеры, и даже сидела на уроках вместе со своими детьми (а их у четы родилось пятеро), постигая азы истории и грамматики. Но муж требовал от неё совсем другого.
Сергей мог часами сидеть на полу у кушетки возле её ног, слушая, как она поет. Он ласково звал ее своей «Земфирой». Сначала Саша злилась из-за того, что он называет её каким-то чужим именем, а когда муж объяснил, что это героиня поэмы Пушкина, так и вовсе пришла в ужас. По сюжету Земфира тоже полюбила барина Алеко, потом охладела и ушла к цыгану, за что ревнивый гадже зарезал обоих. Девушка охнула и попросила больше её так не называть — не к добру это.
Но тень поэта словно поселилась в Кузьминках. Князь часто рассказывал жене о своей бабушке, княгине Евдокии, которая когда-то жила в этом же имении. Из-за мрачного пророчества гадалки — дескать, одним днём с тобой случится несчастье, та вела ночной образ жизни, принимая гостей далеко за полночь. За это её прозвали «Принцессой ночи», и в неё когда-то был влюблен молодой Пушкин.
Слушая эти рассказы в полумраке комнат, где обитые тканью стены гасили любые звуки шагов, Александра Осиповна всё чаще ловила на себе взгляды голицынских предков с портретов. Ей казалось, что она неумолимо пополняет счет женщин, чьи судьбы были сломаны в стенах этого роскошного поместья.
А по-настоящему свободной она себя чувствовала лишь тогда, когда они с мужем выбирались в её родной цыганский хор — стоило заиграть «Цыганской венгерке», как княгиня забывала обо всем на свете и бросалась в пляс.
Жаркий августовский день 1873 года выдался суматошным. С самого утра в загородном имении в Кузьминках царил небывалый переполох: слуги сбивались с ног, вычищая до блеска литые парковые статуи и ажурные фонари, выщипывали каждую лишнюю травинку на гравийных дорожках. Хозяйка, княгиня Александра Осиповна, подоткнув тяжелые юбки, металась между усадьбой и парком.
Ей жизненно важно было проконтролировать всё лично. Вазы ломились от свежих цветов, на столе в ротонде ослепительно сверкали золотые канделябры и севрский фарфор, а на дальнем берегу пруда пиротехники уже колдовали над невиданным фейерверком.
Повод для такой суеты был веский. К Сергею Михайловичу пожаловал друг юности, граф Андрей, только что вернувшийся из Франции. Князь Голицын, который в последнее время почти не появлялся дома, ссылаясь на бесконечные дела, вдруг решил принять приятеля по высшему разряду и несколько дней безвылазно торчал в Кузьминках, готовясь к встрече.
Сашенька перед зеркалом в который раз прошлась пуховкой по смуглой коже. Она заметно нервничала, но держалась раскованно. Годы изнурительной учебы светским манерам давали о себе знать. За ужином княгиня всё ждала, что муж по старой памяти попросит её спеть, как он любил делать это раньше, усаживаясь прямо на пол у её ног. Не дождавшись, она сама велела принести гитару. Пальцы тронули струны, и глубокий, протяжный голос заполнил каждый уголок огромного имения.
Граф Андрей сидел, разинув рот, будто бы был загипнотизирован. Очнувшись, он почтительно склонился к руке хозяйки и сказал фразу, до боли напомнившую Саше слова американского дипломата Густава Фокса: должно быть, вся Москва спит и видит, как бы послушать песни прекрасной княгини Голицыной. Лицо Александры Осиповны тут же потемнело.
Она горько ответила, что это невозможно — ведь она цыганка, а их здесь, в столице, не любят. Сергей Михайлович поспешил сгладить неловкость, философски заметив, что в России ничего не меняется: крестьянам волю дали, а дичайшие сословные предрассудки в обществе так и живут. Граф вежливо выразил надежду на скорейшее избавление от этих дикостей, а Саша лишь грустно подумала, что на её веку этого точно не случится.
Глубокой ночью гостиная опустела. Князь пошел провожать друга верхом на лошади до границ своих владений, приказав осветить ночной парк факелами. Александра, простившись с графом, поднялась к себе, но старые приятели всё никак не могли наговориться у дверей. Она вышла на лестницу со свечой в руке, собираясь спросить, не нужно ли чего на дорожку, и вдруг застыла как вкопанная.
Она отчётливо слышала голос графа: «Совсем ты семьянином заделался… И жена у тебя редкая красавица, а как поет!».
А затем прозвучал ответ её любимого князеньки.
«Да всё ничего, Андре, а тошно иногда. Как заведет своё «бриллиант ты мой яхонтовый», так хоть уши затыкай. Сто раз объяснял ей, и что такое бриллиант, и что такое яхонт, а всё своё твердит… Одним словом, заморочил мне голову Пушкин своими «Цыганами» — вот теперь и расхлебываю…».
Горячие слезы хлынули по щекам. Княгиня тенью метнулась наверх, в спальню. А ведь когда-то он весь светился от радости, когда она называла его своим изумрудным яхонтом, и умолял лишь об одном: «Не меняйся ко мне, Сашенька!». Она-то не изменилась. Изменился он.
Пока Александра Осиповна пыталась прийти в себя и обходила детские спальни, в дверь робко постучали. На пороге переминался с ноги на ногу управляющий имением Матвей. Этот степенный, верующий человек из бывших купцов долгие годы служил ещё родителям Голицына. К Саше он с самого начала отнесся по-отечески тепло, прекрасно понимая, каково ей в этой золотой клетке, и она его за это очень любила. Даже называла «дедушкой».
Визит Матвея в столь поздний час не предвещал ничего хорошего, раньше он никогда не приходил так поздно. Старик долго мял картуз, прокашливался, а затем с силой кинул свою шапку на пол: «Мне, матушка, про такое и говорить стыдно… А ведь ему стыдиться надо — это он с вами перед святыми иконами венчался, а теперь вот что!..».
И старик вывалил на стол страшную правду, которую, как оказалось, давно знала вся усадьба, кроме самой хозяйки. Её благоверный уже долгое время тайно ездил к любовнице — молодой красавице-дворянке Елизавете Никитиной, изящно щебетал с ней по-французски. Но хуже всего было другое. Несколько месяцев назад Голицын втайне подал прошение в Святейший синод о расторжении брака с Сашей, и на днях это прошение удовлетворили.
Князь уже вовсю перестраивал своё второе имение, Дубровицы на Пахре, чтобы свить там гнездышко для новой молодой жены. Дворне же было приказано молчать: Голицын боялся горячей цыганской крови и планировал просто незаметно уехать, заперев бывшую супругу под надзором, чтобы та не натворила бед. Светское общество заочно уже рукоплескало — наконец-то заблудший аристократ взялся за ум.
У Саши подкосились ноги, в глазах потемнело. Она рвала на себе волосы, разрывала в клочья дорогую одежду и истошно клялась порешить обоих полюбовников. Когда Сергей Михайлович вернулся с проводов, разразилась безобразная сцена. Дворня потом шепотом передавала друг другу подробности: княгиня валялась у мужа в ногах и умоляла убить её прямо сейчас — иначе она доберется до его новой пассии.
К утру комната опустела. Александра Осиповна исчезла из Кузьминок. Перепуганный князь немедленно отправил гонцов к своей новой пассии — предупредить об опасности, но зря. Сашенька словно сквозь землю провалилась.
Оказалось, что верный Матвей, рискуя жизнью, раздобыл для неё экипаж и лично отвез в Москву, в переулок у Бронной улицы. В помутненном рассудке брошенной женщины всплыли слова мужа о Пушкине. Именно этот проклятый поэт, этот злой колдун со своими стихами о Земфире забил голову её князю и накликал беду! Значит, нужно мужа расколдовать.
И Саша знала, к кому идти. Она с детства слышала легенды о старой цыганке Тане Демьяновой, которая когда-то пела для самого Пушкина, получила от него в подарок кольцо и теперь доживала свой век в убогом флигельке, подрабатывая гаданием. Уж баба Таня точно знает, как разрушить проклятие этого страшного человека.
В надвигающихся сумерках в дверь покосившегося деревянного флигеля у Бронной улицы начали колотить кулаками. На пороге стояла важная барыня, укутанная в дорогие соболя, лицо скрывала вуаль. Дверь ей открыла сгорбленная старушка в чепце. Ей давно перевалило за семьдесят, но огромные черные глаза всё ещё горели гипнотическим блеском, которым она в молодости разбивала мужские сердца.
Старушка принялась бегать по кухне, пытаясь порадовать вкусностями нежданную гостью. Когда барыня откинула вуаль, хозяйка ахнула — она узнала её.
По всем московским цыганским хорам годами гуляли восторженные байки о «цыганской Золушке», княгине Голицыной, которая ест, сидя на чистом золоте, носит шелка и купается в безграничной любви своего барина. Знали бы эти болтуны, с каким отчаянием сейчас смотрела на старую гадалку эта самая Золушка.
Александра Осиповна с порога начала умолять бабу Таню рассказать о Пушкине — поэте-колдуне, который своими стихами околдовал её мужа. Сашенька жаждала получить какое-то отворотное средство или то самое кольцо, которое, по слухам, влюбленный поэт когда-то подарил Демьяновой. Старушка выслушала этот абсурдный лепет, уселась за стол в своей длинной шали с бахромой и вдруг от души рассмеялась.
Затеплив лампу, баба Таня принялась вспоминать 1831 год. Тогда её, совсем ещё юную солистку, подняли с постели глубокой ночью — приехали господа, требовали песен. Девушка выскочила к ним как была — с расплетенной косой, наспех повязав голову белым платком.
В зале гуляла компания отставного офицера Нащокина, известного на всю Москву кутилы. А на теплой лежанке, укутавшись от сквозняков, сидел невысокий кудрявый барин с толстыми губами. Увидев заспанную Таню, он засмеялся: «Вот так поварёнок!». Девушка ответила по-цыгански: «Глядите, как нехорош, точно обезьяна!». Кудрявый заинтересовался, потребовал перевода, а когда узнал правду, хохотал вместе со всеми.
Но стоило «поваренку» запеть романс, как барин проворно соскочил с печи, бросился к ней и принялся извиняться: «Радость моя! Извини, ты бесценная! Прелесть!». Это и был Пушкин. И никакой не зловещий колдун — просто веселый, ласковый человек, который потом ещё не раз приезжал угощать цыганок блинами, привозил шампанское и просил научить его говорить «на роме».
Жутковатой стала лишь их последняя встреча перед его венчанием с Натальей Гончаровой. Поэт приехал смурной, подпер голову рукой и попросил Таню спеть что-нибудь на счастье. Старая цыганка смотрела на пламя лампы и рассказывала Саше: в тот вечер она вдруг увидела за спиной Пушкина темную тень, словно кто-то застилал его огромными крыльями.
Пальцы сами подобрали мелодию старинной подблюдной песни про коней, которая в народе считалась дурной приметой для жениха. Пушкин тогда зарыдал, схватился за голову и закричал: «Эта песня мне не на радость, а на горе!». Вскоре он уехал, а через несколько лет погиб.
Выслушав историю, Александра с надеждой спросила про магическое кольцо. Старушка стянула с распухшего от подагры мизинца простенькую бирюзу. Оказалось, людская молва всё переврала: колечко было памятью о другом мужчине, женатом любовнике самой Тани. А в историю оно попало лишь потому, что пьяный поэт Николай Языков однажды ночью сорвал его с руки цыганки с криками «На тебе женюсь, Пушкину не уступлю!».
Саша рассеянно тронула бирюзу кончиками пальцев. И осознала, что нет никакой магии. Поэт был обычным несчастным человеком. Отворотного зелья не существует, и вернуть мужа невозможно. Из её глаз хлынули слезы. Баба Таня с неожиданной силой стиснула руку княгини: «Да брось ты плакать по своему барину! Не ровня они нам, поняла? Мы — им не чета. Да и не поможешь слезами, коли любовь ушла».
Князь Голицын быстро вычеркнул бывшую жену из жизни, переехал в Дубровицы и обвенчался со своей дворянкой. Впрочем, счастья это ему не принесло — мать прекратила с ним общение из-за его беспутства, деньги таяли как снег, а знаменитое имение Кузьминки постепенно пришло в упадок и превратилось в дачный поселок. Умер Голицын в Лозанне в 1915 году, под конец жизни пытаясь отмолить грехи щедрыми пожертвованиями для храмов.
А Александра Осиповна осталась в Москве. Барин обеспечил её и пятерых детей, сохранив за ними княжеские титулы. До конца дней бабы Тани она выплачивала ей пенсию от своих щедрот, а под конец жизни передала свой роскошный дом в Сыромятническом переулке городу под училище.
Старость бывшая княгиня доживала скромно. У неё осталась лишь одна страсть — она очень любила ездить к своим, в цыганский хор. Старая женщина садилась в углу помещения, в котором когда-то работала, и когда ударяли первые аккорды «Цыганской венгерки», её сердце заходилось от невыносимой тоски.
Сквозь пелену слез вновь возникал залитый светом господский дом, где она провела десять лет, и молодой статный князь, швыряющий сторублевки под ноги. Она вспоминала тяжелый поднос в своих дрожащих руках, блеск хрустального бокала и тот самый первый, роковой взгляд глаза в глаза.
