Софья Андреевна вела дневники почти полвека. В них она писала о любви, о детях, о литературе. Но чаще всего жаловалась на быт. И на мужа, который с годами превращался в человека, совершенно равнодушного к собственному телу.
Запах. Именно с него начинается одна из самых откровенных записей Софьи Андреевны Толстой. Не с рассуждений о вечном, не с восторгов перед гением мужа. С запаха немытого тела, от которого невозможно было находиться рядом. Она написала это в дневнике, который вела почти полвека. Без оглядки на потомков, без желания выглядеть красиво. Просто фиксировала жизнь, какой та была на самом деле. И жизнь эта пахла совсем не розами.
Когда восемнадцатилетняя Соня Берс выходила замуж за тридцатичетырёхлетнего графа Толстого, она представляла себе совсем другое будущее. Красивый дом, умные разговоры, путешествия. Молодой муж казался ей воплощением всего лучшего, что может дать мужчина: ум, происхождение, талант. Первые годы брака действительно были похожи на сказку. Ясная Поляна, тихие вечера, работа над рукописями. Софья переписывала черновики «Войны и мира» от руки, разбирая почерк, который больше никто не мог прочесть. Она делала это ночами, при свечах, когда дети уже спали. И не жаловалась. Но Толстой менялся. Медленно, по миллиметру, как меняется русло реки.
К середине 1880-х перемены стали заметны всем. Лев Николаевич увлёкся идеями опрощения. Носил крестьянскую рубаху. Пахал землю. Тачал сапоги, которые, к слову, мало кто решался надеть. И всё реже мылся. Софья Андреевна записала в дневнике: «Он не хочет менять бельё. Говорит, что это барство. А я говорю, что это просто нечистоплотность». Между строк чувствуется не раздражение даже, а растерянность. Женщина, которая родила тринадцать детей и похоронила пятерых, привыкла справляться с трудностями. Но как справиться с мужем, который считает чистоту грехом?
Проблема была не в лени. Толстой не ленился. Он вставал до рассвета, работал в поле, писал по несколько часов. Проблема была в убеждениях. Он искренне верил, что забота о теле отвлекает от духовного. Что мытьё, чистое бельё, хорошая еда делают человека рабом плоти. «Я ему говорю: помойся. А он мне: зачем? Мужик не моется, и ничего», записала Софья в 1884 году. Этот диалог повторялся в их доме десятки раз. В разных вариациях, с разной степенью ожесточения.
Как она заставляла его мыться? Прямого ответа в дневниках нет. Но есть множество косвенных свидетельств.
Первый способ: через детей. Софья говорила, что дети стесняются отца. Что гости замечают. Что прислуга шепчется. Для человека, который проповедовал смирение, мнение окружающих не должно было иметь значения. Но Толстой всё-таки был живым человеком, а не святым. И когда дочь Таня отворачивалась, садясь рядом с ним за обедом, что-то внутри него сдвигалось.
Второй способ: через здоровье. Софья напоминала о болезнях, о том, что нечистоплотность вредит не только ему, но и всей семье. В доме постоянно болели дети, и аргумент о заразе действовал сильнее любых уговоров.
А третий способ был самым простым. Она готовила баню. Топила её сама, следила, чтобы вода была горячей. И ставила мужа перед фактом: баня готова, бельё чистое лежит на лавке. Иди. Не просила. Не уговаривала. Просто делала так, чтобы отказаться было труднее, чем согласиться.
Но гигиена была только верхушкой. Под ней скрывался конфликт, который разъедал их брак изнутри на протяжении тридцати лет. Софья хотела нормальной жизни. Она не была легкомысленной барыней, которой нужны балы и бриллианты. Ей нужно было элементарное: чтобы дети были сыты и одеты, чтобы дом не разваливался, чтобы муж не раздавал всё имущество незнакомым людям.
А Толстой хотел отречься от собственности. Отдать землю крестьянам. Отказаться от авторских прав на свои книги. «Он думает о человечестве, а я думаю о своих детях», написала Софья. В этой фразе уместилась вся трагедия их союза. Два человека любили друг друга и при этом тянули в противоположные стороны, будто верёвку, которая рано или поздно должна была лопнуть.
Дневники Софьи полны таких записей. Она жаловалась на его последователей: «приходят какие-то люди, сидят целыми днями, едят наш хлеб и учат меня, как жить». Она злилась на Черткова, который, по её мнению, настраивал мужа против семьи. Она плакала от бессилия, когда Толстой в очередной раз объявлял, что собственность есть зло. И при этом она продолжала переписывать его рукописи.
В записках 1890-х годов появляется новая нота: усталость. Не злость, не обида. Глубокая, тяжёлая усталость женщины, которая несла на себе весь дом, пока муж занимался спасением мира. Софья управляла имением. Вела переговоры с издателями. Воспитывала детей, которых к тому моменту было уже восемь живых. Решала финансовые вопросы. Следила за здоровьем мужа, который отказывался от врачей, потому что «простой народ обходится без докторов».
А он шил сапоги.
Звучит как анекдот. Но для Софьи Андреевны это был ежедневный кошмар. Великий писатель, граф, человек, чьи книги читал весь мир, сидел на полу в крестьянской рубахе и тачал кривые сапоги. Потому что так, по его мнению, жил настоящий человек.
«Я не против простоты», писала Софья. «Я против позы. Он изображает мужика, но мужик не имеет выбора. А у него есть выбор, и он выбирает играть».
Эта мысль поразительно точна. Софья видела то, чего не замечали восторженные последователи: опрощение Толстого было привилегией богатого человека. Настоящие крестьяне мечтали о чистой одежде и горячей бане. А граф Толстой отказывался от того, что им было недоступно. К вопросу о мытье она возвращалась снова и снова.
В 1895 году записала: «Опять ходит грязный. Ногти чёрные. Борода нечёсана. Говорю ему: ты же не юродивый. А он молчит. Или смеётся». Этот смех, видимо, доводил её до отчаяния сильнее всего. Толстой не спорил. Не кричал. Он просто не принимал её аргументы всерьёз. Для него вопрос гигиены был мелким, бытовым, недостойным обсуждения. Для неё, женщины, которая делила с ним постель, это был вопрос элементарного уважения.
И вот тут мы подходим к самому болезненному.
Софья прямо писала о том, что физическая близость с мужем стала для неё испытанием. Не потому, что она его разлюбила. А потому, что невозможно быть близким с человеком, который пренебрегает самыми простыми правилами чистоты. В дневниках 1880-х и 1890-х годов эта тема проскальзывает между строк, но достаточно ясно для того, кто умеет читать. Она не могла уйти. Не хотела уйти. Но и принять всё это спокойно тоже не могла.
Были ли у них счастливые моменты? Были. Софья вспоминала вечера, когда Толстой читал ей вслух новые главы. Когда они гуляли по яснополянскому парку и он рассказывал ей о своих замыслах. Когда смеялся с детьми, и весь его аскетизм куда-то исчезал. В такие минуты она видела прежнего Льва. Того, за которого выходила замуж. Того, который был полон жизни, а не отречения от неё.
Но эти минуты становились всё реже. Вместо них приходили ссоры. Долгие, выматывающие, бесконечные. О деньгах, о собственности, о воспитании детей, о последователях, о Черткове. И о бане. Всегда о бане.
Отдельная глава в их отношениях: еда. Толстой стал вегетарианцем в 1885 году. Софья не возражала против его личного выбора. Но он требовал, чтобы вся семья отказалась от мяса. Дети болели, врачи настаивали на полноценном питании, а Толстой упорствовал.
Софья записала: «Вчера тайком дала Ванечке бульон. Чувствую себя преступницей в собственном доме». Ванечка, младший сын, был болезненным ребёнком. Он умер в 1895 году, в семь лет. Софья так и не простила себе того, что недостаточно сопротивлялась мужу в вопросах здоровья детей. Это был не каприз. И не мелочь. Женщина должна была кормить детей тайком от собственного мужа, потому что его философия запрещала мясной бульон больному ребёнку. Как тут не озлобиться? Но Софья не озлобилась. Она продолжала любить. Странной, измученной, усталой любовью, которая больше похожа на привычку. Или на долг. Или на что-то, чему нет названия.
В последние несколько лет перед уходом Толстого из Ясной Поляны перед уходом Толстого из Ясной Поляны конфликт достиг предела. Софья подозревала, что муж тайно переписал завещание в пользу Черткова. Она устраивала сцены. Подслушивала. Рылась в бумагах. Грозилась утопиться. Это уже были не ссоры из-за бани.
Толстой записал в своём дневнике: «Она не понимает и не может понять». А Софья в своём: «Он не видит и не хочет видеть». Два одиночества под одной крышей. Два дневника, которые кричали в пустоту. В октябре 1910 года Толстой ушёл. Тайно, ночью, оставив записку. Софья бросилась к пруду и попыталась утопиться. Её вытащили. Через десять дней Толстой умер на станции Астапово, не допустив жену к своей постели.
Она стояла за дверью. Слышала его дыхание. Но войти ей не позволили.
После его смерти Софья прожила ещё девять лет. Приводила в порядок архивы. Защищала его наследие от тех, кого считала самозванцами. Писала воспоминания. И в этих воспоминаниях она ни разу не назвала мужа плохим человеком. Сложным, невыносимым, упрямым. Но не плохим.
«Я любила его всю жизнь», написала она незадолго до смерти. «Просто любить его было очень трудно».
Вот, пожалуй, самая честная эпитафия их браку. Не романтическая, не красивая. Но настоящая. Как запах немытого тела, как чёрные ногти гения, как тайный бульон для больного ребёнка. Софья Андреевна Толстая не была святой. Она была живой женщиной, которая сорок восемь лет делила жизнь с человеком, решившим стать пророком. И главный её подвиг состоял не в переписывании рукописей. А в том, что она каждый день топила баню для человека, который считал чистоту грехом. И каждый день заново выбирала остаться.
