Представьте себе Варшаву середины тридцатых годов. Город, сотканный из бархатных теней театральных кулис, запаха мокрого асфальта и оглушительной музыки жизни. В самом его сердце жила Франческа Манн — хрупкая, почти невесомая польско-еврейская балерина с осиной талией и глазами цвета горького шоколада.
— Ты танцуешь так, словно бросаешь вызов гравитации, — шептала ей в гримерке ее лучшая подруга, знаменитая певица Вера Гран, поправляя тяжелый сценический парик.
— Я просто хочу летать, Верочка, пока нам это еще разрешено, — отвечала Франческа, затягивая атласные ленты на пуантах.
Ей было всего двадцать шесть. Четвертое место на престижнейшем Брюссельском танцевальном соревновании 1939 года казалось лишь бледной тенью того триумфа, что ждал ее впереди. Она дружила с актрисой Стефанией Гродзенской, собирала полные залы варшавских театров и мечтала открыть собственную школу танца. Ее будущее сверкало ярче софитов Большого театра…
Но история порой бывает жестока даже к самым прекрасным цветам. В сентябре тридцать девятого небо над Польшей рухнуло. Великолепная Варшава превратилась в руины, а для Франчески начался чудовищный фарс выживания. Ее родных поглотило удушливое, серое варшавское гетто, но саму Манн оставили в «арийской» части города.
Нацисты, эти утонченные ценители чужой боли, не могли отказать себе в удовольствии смотреть на божественную танцовщицу. Они держали ее при кабаре, подкармливая иллюзией безопасности за роскошные подарки: тяжелые шубы, шелковые веера, бриллиантовые броши. Это были отголоски украденной жизни, которые она, сама того не ведая, использовала как наживку.
По заданию подполья или по собственной наивности — мы никогда не узнаем наверняка — она доставляла заключенным деньги и драгоценности. А потом стала приманкой в дьявольской ловушке.
Летом 1942 года поползли слухи, сладкие, как яд. Нейтральная Швейцария! Спасение! Паспорта стран, не знающих войны! За полторы тысячи долларов (огромное состояние по тем временам) можно было якобы официально купить у немцев билет на поезд до мира.
Три тысячи отчаявшихся евреев, отдавших последнее ради призрака свободы, собрались у отеля «Варшава». Среди них была и Франческа. Ей тоже выписали путевку — высокопоставленные офицеры СС, приходившие любоваться ею в кабаре, лично оформили документы своей любимой игрушке. Какая циничная, извращенная насмешка судьбы.
Садитесь, фройляйн Манн, — улыбнулся ей холеный офицер в вагоне. — Совсем скоро вы увидите альпийские луга.
Поезд тронулся. Но привез он своих пассажиров не сквозь горные туннели к швейцарской границе. Он доставил бедолаг 23 октября 1943 года на черный перрон концлагеря Биркенау, ворот ада Освенцима. То была ловушка.
Последний стриптиз в Освенциме
Их разделили. Женщин загнали в длинный бетонный барак, который они приняли за душевую. Обманчивый теплый воздух, кафельные стены.
— Раздевайтесь, дамы. Дезинфекция обязательна для въезда в Швейцарию, — бросил эсэсовец, щелкая предохранителем автомата.
Взгляните на эту картину, читатель. Двадцать шесть обнаженных, дрожащих женщин. Впереди — черные трубы крематория, дышащие смрадом. Позади — солдаты с собаками. Воздух пахнет страхом и жженой плотью. И посреди этого склепа стоит великая балерина.
Франческа вдруг перестала дрожать. Она все поняла. Время замедлило свой бег, превратившись в густую, тягучую патоку. Она посмотрела прямо в глаза ближайшему охраннику. Улыбнулась той самой томной, сводящей с ума улыбкой примы. И начала медленно раздеваться…
Это был не стриптиз отчаяния. Это был ее последний, самый трагический танец. Величавый поворот головы. Гибкий изгиб спины, достойный лучших сцен Ла Скала. Рука медленно скользит по бедру, расстегивая ремешок туфельки на тонком каблуке — последнего клочка ткани на ее совершенном теле. Она встала на носочки, перенеся вес тела назад, словно готовясь к гран жете. Солдаты замерли, завороженные этим нечеловеческим, порочным великолепием. Они забыли об оружии. Они забыли о приказе.
— Что ты делаешь, дрянь? — прохрипел сержант Эммерих, делая шаг вперед.
— Показываю вам искусство перед смертью, идиот, — тихо ответила Франческа.
Взмах руки. Тонкий стальной каблук вонзается точно в висок солдата. Тот падает с глухим стуком. Прежде чем кто-либо успел моргнуть, пальцы Франчески уже рвали кобуру на поясе умирающего. Холодная сталь пистолета легла в ладонь, привыкшую держать только цветы от поклонников. Сухой, резкий щелчок затвора разорвал звенящую тишину.
Первый выстрел — живот обершарфюрера SS Йозефа Шиллингера, одного из самых кровожадных садистов лагеря. Второй — снова в него же, для верности.
Третья пуля досталась в бедро раненому Эммериху. Он останется хромым до конца жизни.
— Бейте их! — крик, сорвавшийся с губ балерины, прозвучал громче любого оркестра. — Сейчас или никогда!
Восстание обреченных
То, что началось дальше, нельзя назвать дракой. Это была первобытная буря. Обнаженные фурии, матери, сестры и дочери, потерявшие всё, кроме инстинкта жизни, набросились на охрану. Они били тяжелыми деревянными башмаками, царапали лица острыми ногтями, кусали руки, тянувшиеся к автоматам. Одному нацисту откусили нос, другому едва не сняли скальп голыми руками. Это была революция абсолютного, звериного мужества.
Но силы были неравны. Оставшиеся в живых солдаты, опомнившись от шока, начали палить вслепую. На подавление мятежа прибыл лично комендант лагеря Рудольф Хёсс с подкреплением — вооруженными солдатами.
Выжившие очевидцы рассказывали потом шепотом, что Франческа погибла одной из первых, пронзенная очередью, стоя на пуантах из плоти и крови.
Другие легенды гласят, что тяжелораненая балерина приставила отнятый пистолет к собственному виску, отказываясь отдать врагу даже свою смерть. Так или иначе, все восставшие женщины были убиты. Их короткий, отчаянный бунт захлебнулся в пороховом дыму, но он заставил содрогнуться сам механизм смерти.
Я часто задаюсь вопросом тяжелым вопросом: где заканчивается великий артист и начинается бог? Чтобы превратить конвейер убийства в сцену, а газовую камеру — в зрительный зал, нужно обладать душой титана, запертой в теле сильфиды. Франческа Манн проиграла войну, но она выиграла нечто большее. Она доказала, что человеческое достоинство невозможно убить пулей, если оно облачено в абсолютную волю.
История стерла многие имена, но имя Франчески звучит набатом. Она не позволила сделать себя безликим номером в списках мертвых. Она ушла непобежденной под грохот собственного оружия…
