Правую руку она ещё чувствовала — ту самую, что когда-то держала уголь, сжимала кисть, месила охру с ультрамарином, — а левая висела плетью, чужая, неподъёмная.
В красноярском тюремном лазарете пахло карболкой и прелыми бинтами, и Софья Ивановна Юнкер-Крамская, которой уже перевалило за шестьдесят, лежала на скрипучем топчане, глядя в потолок.
Женщина чувствовала: инсульт отнял не только руку, но и почти все силы. Однако дочь Ивана Крамского, автора «Неизвестной», полотна «Христос в пустыне», человека, которого знала вся Россия, не собиралась умирать здесь, среди уголовников и случайных политических, под равнодушным взглядом фельдшера.
— Мне нужно перо и бумага, — сказала Софья Ивановна сиделке.
Молодая испитая баба глянула с любопытством, с каким здесь смотрели на всё, что ещё шевелится, принесла аптекарский рецепт, вырванный из журнала, и огрызок химического карандаша. Софья Ивановна обеими ладонями — здоровой помогая больной — зажала карандаш и начала выводить буквы, медленно, страшно, с остановками после каждого слова, но так, что каждая строчка дышала достоинством, которое не выбить ни лагерной баландой, ни инсультом.
Письмо было адресовано Екатерине Павловне Пешковой — официальной жене Максима Горького, председателю Политического Красного Креста, женщине, которая одна ещё как-то могла попытаться пробить стену. Что она могла написать? Примерно следующее:
Через несколько месяцев Софья Ивановна, благодаря хлопотам Пешковой (а за спиной Пешковой стоял сам Горький, чей голос в Кремле ещё что-то значил), получила разрешение вернуться в Ленинград. Парализованная, с одной действующей рукой, но живая. Бывшая заключенная строила планы, обещала взяться за кисти, дописать то, что не успела…
Но через год, уже дома, чистя рыбу к ужину, уколола палец косточкой и… через несколько дней умерла от заражения крови. Детей у неё не было, муж умер давно, и никто не позаботился о её наследии: часть картин сгорела при пожаре в Острогожском музее, куда она сама когда-то передала свои работы, остальное разошлось по частным рукам или исчезло вовсе.
Как же получилось, что дочь человека, который был допущен к царскому двору и который выполнял заказы императорской фамилии, дитя передвижника Крамского, чьи работы висели в лучших музеях, оказалась в лазарете для заключённых?
Чтобы понять это, нужно вернуться на полвека назад, в Петербург, где на одиннадцатой передвижной выставке 1883 года появилось полотно, породившее больше слухов, чем любая другая русская картина.
Выставка собрала цвет публики. Посреди зала, с портрета в красивой раме, на зрителей смотрела женщина в двухместной коляске — одна, без спутников, в бархатной шляпке «Франциск» со страусовым пером и в манто «Скобелев» из дорогой чепрачной кожи.
— Кто она? — был единственный вопрос у всех присутствующих сразу после бурного выражения восторгов.
Крамской молчал, организаторы выставки отвечали уклончиво. И началось: публика и критики перебирали версии, как чётки, надеясь нащупать истину. Первое, что приходило в голову: представительница высшего света. Однако быстро сообразили: аристократка ни за что не поехала бы по городу одна — её непременно сопровождал бы отец, муж, брат или хотя бы компаньонка.
Нет, не светская львица. Тогда — жена нувориша, разбогатевшего купца или промышленника? Это ближе: такие дамы любили экипажи и вызывающие наряды, им не требовалось ничьего разрешения.
Но самые смелые пошли дальше и заговорили о куртизанке, о «даме полусвета»: слишком независимо, слишком дерзко сидит женщина, слишком прямо смотрит, никого не боясь. Да, дорогая содержанка могла позволить себе и одиночество в пролётке, и страусовые перья, и тот самый холодный взгляд, который, кажется, говорит: «Я знаю, что вы шепчете, и мне плевать».
Искусствоведы, вооружившись литературой, принялись сравнивать «Неизвестную» с Настасьей Филипповной Барашковой из «Идиота» Достоевского — та же смесь красоты, гордости и надлома, та же готовность к скандалу.
Другие тыкали в Анну Каренину из недавно опубликованного романа Толстого, хотя Анна в минуты публичных выездов была скорее трагична, чем холодно-надменна. Крамской эти параллели не комментировал, он вообще умел молчать о своих работах так, что молчание становилось громче слов.
Сегодня большинство исследователей склоняются к другой версии, той, что лежала, можно сказать, на поверхности, но которую почему-то долго не замечали: прототипом «Неизвестной» была Софья Крамская, единственная дочь художника, его любимая модель с детства.
Дошедшие до нас портреты Софьи Ивановны, написанные отцом в разные годы, действительно обнаруживают явное сходство с дамой в коляске: те же черты лица, тот же разрез глаз, то же выражение сдержанной внутренней силы. Косвенные улики тоже складываются в картину: Софья не была дворянкой, она росла в разночинной, богемной семье, где правила высшего света соблюдали далеко не с такой педантичностью, и выехать одной в экипаже для неё не было чем-то предосудительным.
Дорогие наряды — не проблема: к восьмидесятым годам Крамской был уже знаменит, имел заказы от императорской фамилии, его кисть стоила дорого. И наконец, самый простой аргумент: кого художнику проще и удобнее писать с натуры долгие часы — постороннюю модель или собственную дочь, живущую с ним под одной крышей?
Портрет, который мировая культура назвала «Неизвестной», с высокой вероятностью — портрет Сони Крамской, только выхваченной отцом из жизни в необычном настроении, переодетой в чужую, более драматичную биографию. Окончательного, документального подтверждения нет, и в этом, пожалуй, главная магия полотна: оно не ставит последней точки.
Сама Софья о том, что картина писалась с нее, публично не говорила. Родилась дочь художника в 1866 году шестым, последним ребёнком, единственной девочкой среди братьев, и Иван Николаевич, по воспоминаниям близких, души в ней не чаял.
В детстве её находили некрасивой, но к шестнадцати годам «гадкий утёнок» превратился в высокую стройную барышню с живым характером. Соня рано начала рисовать, училась у отца, а позже — у других мастеров. Недостатка в женихах у девушки не было. Альберт Бенуа, будущий знаменитый художник и критик, делал ей предложение — но тридцатилетний Бенуа показался шестнадцатилетней Софье слишком старым, она отказала.
Выбрала же Софья Ивановна сына знаменитого врача — Сергея Сергеевича Боткина, красавца, интеллигента, человека блестящего и уверенного. Назначили свадьбу, а за несколько недель до торжества Сергей Боткин разорвал помолвку!
Причина оказалась чудовищной: мужчина полюбил Александру Третьякову, дочь Павла Михайловича Третьякова, основателя Третьяковской галереи, а Александра была лучшей подругой Софьи.
Двойное предательство, удар под дых, от которого можно было не оправиться никогда. Софья, по свидетельствам знавших её людей, страшно мучилась, но нашла в себе силы не мстить, а простить — она сохранила дружбу с Александрой на всю жизнь. Однако на собственной личной жизни брошенная невеста поставила крест надолго.
Иван Николаевич, чуткий отец, переживал вместе с дочерью. «Подумаю иногда, да и станет страшно… личная жизнь (Софьи) грозит превратиться в трагедию», — писал он в одном из писем. Отец не ошибся: Софья замкнулась, ушла в работу с головой.
После смерти Ивана Крамского в 1887 году (он умер за мольбертом) она, уже взрослая женщина, решила продолжать его дело. Брала уроки у А. Соколова, у Архипа Куинджи — мастера, который не терпел фальши и в учениках ценил прежде всего честность перед холстом. Ездила в Париж, училась в школе живописи. Художница пробовала себя в разных жанрах, но главным сделала портрет. Её работы заказывали аристократы, члены императорской фамилии Романовых, знавшие её с детства.
Лишь в тридцать пять лет, уже немолодая по меркам того времени, Софья решилась на новый роман. Избранником женщины стал скромный юрист-финн Герман Юнкер. В 1901 году они поженились и прожили вместе пятнадцать лет — до самой кончины мужа в 1916 году.
Это были годы спокойного женского счастья, без бурных страстей, но с глубокой взаимной привязанностью. Когда Герман умер, Софья Ивановна осталась одна. Детей у пары не случилось.
А потом грянула революция. Софья Ивановна, хотя муж был финским подданным и она могла уехать, отказалась от финских документов, сменила их на русские, подписала отказ от имущества. Женщина считала себя русской художницей и остаться хотела в России.
Крамская устроилась на работу в издательство «Главнаука», организовала в Зимнем дворце антирелигиозный музей — для глубоко верующей женщины это была внутренняя драма, но она делала то, что велели. Художница иллюстрировала журнал «История религии» от издательства «Атеист».
Но лояльность к новой власти не спасла. В 1931 году Софью Ивановну обвинили в контрреволюционной пропаганде, заговоре и создании антисоветской группировки. Суть обвинения, по доступным сейчас сведениям, сводилась к тому, что она помогала своим старым дореволюционным знакомым — оставшимся в России дворянам, офицерам, друзьям по прежней жизни — подыскивала им работу, сводила с заказчиками, поддерживала материально. Нестыковки в показаниях были отметены следователями, приговор: три года ссылки в Сибирь.
Мягкий приговор? Да, но то было начало 30-х, а не их конец. И речь шла о женщине, которой минуло уже 60 лет. При оглашении приговора у художницы случился инсульт. Парализованную, её продержали в тюремном лазарете, а затем этапировали в Иркутск и Красноярск — в тот самый лазарет, с которого начался наш рассказ.
В ссылке она продолжала писать одной рукой — кисть, даже ослабленная, оставалась её единственным оружием против пустоты. А потом в Ленинграде она чистила навагу — дешёвую рыбу, какую брали в гастрономе на Садовой, и уколола палец…
После Софьи Ивановны остались несколько десятков картин, разбросанных по музеям и частным собраниям, и великая загадка: та ли это женщина смотрит на нас с полотна отца? Смотрит надменно и одиноко, словно знает, какая трудная судьба ей уготована. «Русская Джоконда», навсегда оставшаяся «Неизвестной».
