Утром 19 сентября 1931 года домработница Анни Винтер постучала в дверь комнаты Гели Раубаль. Ответа не было. Дверь оказалась заперта, и Анни позвала мужа. Когда супруги вошли, двадцатитрёхлетняя Гели уже была мертва. На диване лежал пистолет «Вальтер» калибра 6,35 миллиметра, принадлежавший её дяде — Адольфу Гитлеру.
До прихода Гитлера к власти оставалось больше года. Он был лидером быстро набиравшей силу НСДАП, и смерть молодой женщины в его мюнхенской квартире сразу стала политическим событием.
Газеты заговорили об убийстве, тайной беременности и кровосмесительной связи. Позднее к этим слухам добавилась ещё одна версия: будто именно после гибели Гели Гитлер окончательно утратил человеческие чувства.
Документы позволяют сказать меньше, зато гораздо определённее. Между дядей и племянницей существовала болезненная привязанность, Гитлер всё сильнее ограничивал её свободу, а её смерть действительно потрясла его. Однако история о том, что эта трагедия превратила его в будущего диктатора, появилась уже задним числом.
*
Племянница «дяди Альфа»
Ангела Мария Раубаль, которую в семье называли Гели, родилась 4 июня 1908 года в Линце. Её мать Ангела была единокровной сестрой Гитлера, а отец, налоговый чиновник Лео Раубаль, умер, когда дочери не исполнилось и трёх лет. В семье росли ещё двое детей, и матери приходилось одной заботиться об их будущем.
В июне 1927 года Гели окончила Академическую гимназию в Линце, а осенью переехала в Мюнхен и начала изучать медицину. Рудольф Гесс замечал, что в словесной перепалке она могла не уступить своему знаменитому дяде.
Гели ездила с Гитлером на партийные мероприятия, бывала в театрах, кино и ресторанах, участвовала в загородных поездках. В этом кругу у неё появились поклонники.
Однако выбирать друзей, выходить из дома без надзора, решать, где учиться и чем заниматься, Гели всё чаще приходилось с оглядкой на дядю. Именно здесь начинался конфликт, который с годами становился всё тяжелее.
Помолвка, о которой узнал Гитлер
Одним из поклонников Гели стал Эмиль Морис — давний соратник и шофёр Гитлера. Незадолго до Рождества 1927 года он рассказал начальнику о своих чувствах и фактически попросил руки его племянницы. Гели отвечала Морису взаимностью. Сохранившееся письмо показывает, что молодые люди считали себя помолвленными. В рождественском письме она писала:
«Помни, Морис: у нас впереди два года, когда мы можем лишь изредка целоваться под бдительным оком дяди А.»
За полушутливой интонацией уже виден порядок, установленный для двух взрослых людей: встречаться они могли только с разрешения Гитлера.
Гитлер пришёл в ярость. Сначала он потребовал двухлетнего испытательного срока и встреч только под присмотром, а уже в январе 1928 года уволил Мориса без предупреждения. Позднее тот объяснял эту реакцию ревностью. Домработница Анни Винтер, напротив, считала, что Гитлер видел себя строгим опекуном и был уверен, будто лучше знает, что нужно племяннице.
Чужие объяснения расходились, а поступок оставался: человека, которого выбрала Гели, удалили из её жизни. Доказывает ли это романтическую любовь самого Гитлера? Нет. Но этот эпизод показывает, как легко забота в его представлении превращалась в право распоряжаться другим человеком.
Девять комнат и всё меньше свободы
В октябре 1929 года Гели переехала в девятикомнатную квартиру Гитлера на Принцрегентенплац, 16. Ей отвели светлую угловую комнату, которую она могла обставить по своему вкусу. Она носила дорогую одежду, ездила на спектакли и встречалась с людьми из высшего партийного круга.
В девяти комнатах её мир постепенно становился теснее. Гитлер следил, с кем она встречается и куда выходит. Даже на карнавальный бал Гели смогла отправиться лишь после того, как двое знакомых согласились сопровождать её. Когда фотограф Генрих Гофман упрекнул Гитлера в излишней строгости, тот ответил, что старается уберечь племянницу от «недостойного» человека.
Учёбу на медицинском факультете Гели оставила. Затем по желанию дяди начала брать уроки пения, которые он оплачивал. Судя по воспоминаниям окружающих, особого усердия в занятиях она не проявляла. Знакомые вспоминали, что её больше привлекали театр, фотография, встречи и городская жизнь.
К 1931 году знакомые замечали в ней перемену. Генриетта Гофман вспоминала, что прежде весёлая Гели стала замкнутой и печальной. В квартире всё чаще происходили ссоры. Мы не знаем, насколько точно позднейшие воспоминания передают её состояние, однако споры из-за ограничений подтверждаются разными свидетельствами.
Последний спор
В середине сентября Гели захотела поехать в Вену. Объяснения этой поездки различались. По словам Гитлера, она собиралась ещё раз проверить свои способности у преподавателя пения или продолжить образование. Историк Фолькер Ульрих полагает, что поездка могла дать ей хотя бы временную передышку от постоянного контроля.
Гитлер возражал. Он соглашался отпустить племянницу лишь вместе с матерью, жившей тогда в Оберзальцберге, а Гели хотела ехать самостоятельно. Вечером 17 сентября она была в театре; сопровождавшая её женщина позднее вспоминала, что девушка выглядела расстроенной и словно недавно плакала.
На следующий день дядя и племянница снова поссорились. Затем Гитлер уехал на предвыборную поездку по северу Германии и остановился на ночь в Нюрнберге. Гели осталась в квартире и заперлась в своей комнате. Утром супруги Винтер нашли её мёртвой.
Что установила полиция
Сначала служащие квартиры известили Рудольфа Гесса и партийного казначея Франца Ксавера Шварца. Полицию вызвали только после их отъезда, около четверти одиннадцатого утра. Такая последовательность позднее неизбежно вызвала подозрения, однако сама по себе она не доказывает сокрытия преступления.
В квартиру прибыли двое сотрудников уголовной полиции и врач. В отчёте было записано:
«Смерть наступила от огнестрельного ранения лёгкого».
По состоянию тела врач определил, что это произошло за семнадцать-восемнадцать часов до осмотра. Пистолет принадлежал Гитлеру и обычно хранился в его письменном столе. Дверь комнаты была заперта. Предсмертной записки не нашли; на столе лежало лишь незаконченное письмо подруге в Вену, в котором не было слов о намерении уйти из жизни.
Следователи пришли к выводу о самоубийстве. Расследование провели быстро, что оставило пространство для вопросов, но сохранившиеся материалы не содержат доказательств убийства.
Мюнхенская газета Münchener Post («Мюнхенская почта») вскоре сообщила, что у Гели якобы был сломан нос и на теле имелись другие повреждения. После публикации прокуратура поручила врачу ещё раз осмотреть тело. Ни он, ни две женщины, готовившие тело к погребению, следов насилия не обнаружили. Поэтому версия о сломанном носе, которую позднее многократно повторяли, проверку не выдерживает.
Столь же недоказанными остались рассказы о беременности, тайном возлюбленном и расправе, устроенной партийным окружением Гитлера. Его самого в момент смерти Гели в Мюнхене не было. Мать девушки впоследствии допускала несчастный случай, однако знакомая Гели Генриетта Гофман утверждала, что та умела обращаться с этим оружием. Полной уверенности в причине её поступка у нас нет. Официальный вывод полиции остаётся наиболее обоснованной версией.
Слухи, пережившие документы
Больше всего споров вызвал характер отношений Гели и Гитлера. Часть людей из их окружения была уверена в интимной связи. Другие настаивали, что привязанность оставалась платонической. Историк Ян Кершоу видел в поведении Гитлера признаки сильной, по крайней мере скрытой, сексуальной зависимости. Фолькер Ульрих подчёркивает, что достоверно установить существование интимных отношений невозможно.
Наиболее скандальные подробности появились в рассказах политического противника Гитлера Отто Штрассера и в поздних мемуарах Эрнста Ганфштенгля. Их сообщения о сексуальном насилии, «чудовищных» требованиях и порнографических рисунках не подтверждаются независимыми свидетельствами. Представлять эти рассказы установленными фактами нельзя.
Надёжнее говорить о другом. Гитлер был глубоко привязан к племяннице, болезненно реагировал на её поклонников и ограничивал её самостоятельность. По свидетельствам знакомых, Гели всё тягостнее переносила этот контроль и незадолго до смерти пыталась добиться разрешения уехать. Документы не проводят точной границы между опекой и чувством собственника. Они всё же показывают, насколько далеко Гитлер заходил, решая за неё.
Горе, которое не остановило политику
Известие о смерти Гели застало Гитлера в дороге. Генрих Гофман позднее вспоминал, что у телефона тот требовал от Гесса прямого ответа:
«Гесс, скажи ясно: да или нет — она ещё жива?»
Фотограф описывал Гитлера почти обезумевшим от потрясения, хотя в подобных мемуарных сценах всегда приходится учитывать память рассказчика и желание усилить драму. Сохранился более прозаический след поспешного возвращения: автомобиль Гитлера остановили за превышение скорости.
Люди из его окружения вспоминали, что в следующие дни опасались за его жизнь, а шофёр Юлиус Шрек будто бы забрал у него оружие. На похороны в Вене Гитлер не приехал. 26 сентября он тайно посетил могилу племянницы и возложил цветы. Её комнату долго сохраняли в прежнем виде, там постоянно ставили свежие букеты, а позднее скульптор Фердинанд Либерман создал бронзовый бюст Гели.
30 декабря 1931 года Гитлер писал Винифред Вагнер:
«Я всё ещё не могу преодолеть это великое одиночество».
Это одно из редких свидетельств, оставленных им самим, а не пересказанных окружающими спустя годы.
Всё это говорит о подлинном горе. Гели, по словам самого Гитлера на полицейском допросе, была единственной родственницей, с которой он ощущал близость. Многие биографы считают её единственной женщиной, кроме матери, к которой он испытывал глубокую эмоциональную привязанность. Её смерть лишила его человека, занимавшего редкое место в его частной жизни.
Но политического перелома не произошло. Уже 24 сентября Гитлер встречался в Берлине с Герингом и Геббельсом, а вечером выступал перед многотысячной аудиторией в Гамбурге. Личное потрясение оказалось глубоким, однако его политические цели, ненависть и готовность к насилию существовали задолго до смерти Гели. Историки Ян Кершоу и Фолькер Ульрих сходятся в главном: если бы она осталась жива, ход истории едва ли изменился бы.
В этой истории легко снова увидеть лишь Гитлера: что он чувствовал, от чего страдал и каким стал после утраты. Тогда Гели опять остаётся в тени — теперь уже в рассказе о собственной смерти. Между тем она окончила гимназию, начала изучать медицину, выбрала человека, с которым хотела связать жизнь, попробовала себя в пении и до последнего спорила о праве поехать в Вену без сопровождения. За газетными слухами проступает её собственная жизнь — короткая и всё сильнее зависевшая от чужих решений.
Возможно, поэтому последний вопрос этой истории следует обратить к ней самой. Успели ли современники увидеть в Гели самостоятельного человека, пока рядом находилась фигура, заслонившая её и при жизни, и после смерти?
