— Фу, чем это у вас так несет? Опять что-то прокисло? — Лариса Андреевна сморщила нос, едва переступив порог кухни, и демонстративно помахала ладонью перед лицом, разгоняя густой, насыщенный аромат мясного бульона.
Юля, стоявшая у плиты с половником в руке, замерла. Она вытирала лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже мучной след. Последние четыре часа она провела в марафоне между разделочной доской и кастрюлей. Это была не просто солянка. Это был гастрономический шедевр, ради которого она с утра объехала три магазина в поисках правильной грудинки, охотничьих колбасок определенного сорта и тех самых, дорогих каперсов, баночка которых стоила как крыло самолета. Денис жаловался на пресную еду в офисной столовой, и Юля решила устроить ему праздник живота.
— Это солянка, Лариса Андреевна, — сказала Юля, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри уже начала подниматься горячая волна раздражения, но она ее придавила. — Сборная мясная. Денис такую любит.
Свекровь, не снимая своей вязаной кофты, подошла к плите. Она двигалась по чужой кухне так, словно была санитарным инспектором в привокзальной чебуречной. Крышка с тяжелой эмалированной кастрюли была бесцеремонно сдвинута в сторону. Пар ударил Ларисе Андреевне в лицо, но она даже не моргнула.
— Солянка, значит, — протянула она, окуная ложку в густое варево. — Ну-ну. Посмотрим, чем ты моего сына травить собралась.
Она зачерпнула жижу, подула, громко, со свистом, втянула воздух, пробуя, и тут же скривилась, будто раскусила гнилой орех. Ложка со звоном упала обратно в кастрюлю, забрызгав бульоном идеально чистую плиту.
— Ты сама-то это пробовала? — спросила свекровь, поворачиваясь к Юле. В ее взгляде было не просто осуждение, а искреннее, неподдельное отвращение.
— Конечно пробовала. Очень вкусно. Наваристо, с кислинкой, как положено, — Юля шагнула вперед, готовая защищать свой труд. — Там три вида мяса, оливки, лимончик…
— Лимончик! — передразнила Лариса Андреевна. — Кислота сплошная! У Дениса желудок слабый, ты забыла? Ему диетическое нужно, обволакивающее. А ты тут наварила… смерти подобно. Жир плавает, аж смотреть страшно. Это не суп, милочка. Это язва в кастрюле.
Она схватила тряпку, но не для того, чтобы вытереть капли с плиты, а чтобы взяться за ручки горячей кастрюли.
— Вы что делаете? — Юля напряглась, видя, как свекровь с кряхтением отрывает тяжеленную, пятивендерную емкость от конфорки.
— Спасаю здоровье сына, пока ты его окончательно не угробила, — пропыхтела Лариса Андреевна.
Она потащила кастрюлю не к столу, не к холодильнику, а в коридор, в сторону санузла. Юля на секунду опешила. Мозг отказывался воспринимать происходящее как реальность. Это было похоже на дурной сон. Она бросилась следом, когда свекровь уже ногой открывала дверь туалета и поднимала крышку унитаза.
— Не смейте! — крикнула Юля, хватаясь за край кастрюли. — Там продукты на три тысячи! Я полдня стояла!
— Руки убери, обваришься! — рявкнула Лариса Андреевна, неожиданно сильно толкнув невестку бедром.
Юля отшатнулась, ударившись локтем о дверной косяк. В этот момент свекровь резко наклонила кастрюлю. Густой, ароматный, янтарного цвета суп, в который была вложена душа и уйма времени, с тяжелым, чавкающим звуком хлынул в фаянсовое жерло.
Это было отвратительное зрелище. Дорогие колбаски, аккуратно нарезанная ветчина, ломтики лимона, оливки — всё это круговоротом уходило в канализацию, смешиваясь с водой. Запах копченостей в тесном пространстве туалета вдруг стал тошнотворным, смешавшись с запахом освежителя воздуха. Лариса Андреевна трясла кастрюлю, выбивая со дна остатки гущи, приговаривая:
— Вот так. Вот так. Чище будет. Еще спасибо скажешь.
— Вы… вы больная? — прошептала Юля, глядя на пустую, грязную кастрюлю, с бортов которой стекали жирные потеки.
— Я заботливая мать! — отрезала свекровь, нажимая кнопку смыва. Вода зашумела, унося остатки Юлиного труда в неизвестность. — Этим помоями свиней кормить стыдно, не то что работающего мужчину. Жир, пережарка, специй навалила, чтоб тухлятину скрыть… Я сразу поняла.
Лариса Андреевна развернулась и сунула пустую кастрюлю в руки ошарашенной Юле.
— На, мой. И чтоб хлоркой прошлась, а то запах въестся. Сейчас Денис придет, я ему нормальной еды сделаю. Яишенку с помидоркой, или кашку.
Кровь ударила Юле в голову. Звук смываемой воды всё еще стоял в ушах. Она посмотрела на кастрюлю, потом на довольное, румяное лицо свекрови, которая вытирала руки о свой подол, словно только что совершила подвиг Геракла. Ярость, черная и густая, как тот самый вылитый бульон, затопила сознание. Не было больше уважения к возрасту, не было страха испортить отношения. Была только пустая посудина и уничтоженный труд.
Юля молча развернулась, прошла на кухню. Лариса Андреевна семенила следом, продолжая бубнить:
— …совсем готовить разучились, поколение пепси. Только полуфабрикаты да доставка. А домашняя еда — это искусство, тут понимать надо, чувствовать…
Юля подошла к раковине. Она размахнулась и с силой, со всей дури, швырнула кастрюлю в металлическую мойку. Грохот был такой, что, казалось, задребезжали стекла в окнах. Эмаль на боку кастрюли откололась, черный скол смотрел теперь как укоризненный глаз.
— Вон, — тихо сказала Юля, опираясь руками о столешницу. Костяшки пальцев побелели.
— Что? — Лариса Андреевна замерла на полуслове, моргнув глазами.
— Вон отсюда пошла! — заорала Юля, резко оборачиваясь. — Чтобы духу твоего здесь не было! Ты что натворила, старая?! Ты хоть понимаешь, сколько я это мясо выбирала?!
— Ты как со мной разговариваешь, хамка? — лицо свекрови начало наливаться пунцовым цветом. — Я тебе добра желаю! Я тебя учу!
— Учи своих тараканов! — Юля схватила со стола разделочную доску и с грохотом опустила её обратно, просто чтобы что-то ударить. — Ты мне ужин испортила! Чем я мужа кормить буду?! Твоей яишенкой?! Он голодный придет через двадцать минут!
— Ничего, поголодает, здоровее будет, чем от твоей отравы загибаться! — Лариса Андреевна уперла руки в боки, заняв боевую стойку посреди кухни. — И не смей на меня голос повышать в квартире моего сына! Я здесь хозяйка, потому что я эту семью создала! А ты — приживалка, которая даже суп сварить не может!
В замке входной двери заскрежетал ключ. Два оборота. Щелчок. Дверь открылась, впуская в квартиру сквозняк и шум подъезда.
— Девчонки, я дома! — раздался бодрый голос Дениса. — Есть хочу — умираю! Аж в подъезде пахнет вкусно… О, а чего гарью потянуло?
Юля и Лариса Андреевна замерли друг напротив друга. Свекровь моментально изменилась в лице. Боевой оскал исчез, плечи поникли, рука сама собой потянулась к левой стороне груди. Она сделала глубокий, страдальческий вздох, готовясь к главной роли в своем спектакле. Юля же стояла, сжимая край столешницы, чувствуя, как внутри всё клокочет от несправедливости и желания разнести эту кухню в щепки.
Денис зашел на кухню, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Его лицо, помятое после десяти часов в душном офисе, выражало детское нетерпение. Он уже держал в руке ложку, которую прихватил со стола в гостиной, и был готов нырнуть в гастрономический рай. Но вместо дымящейся тарелки его встретила странная, наэлектризованная мизансцена.
Юля стояла у окна, скрестив руки на груди так сильно, что пальцы впивались в предплечья. Она смотрела не на мужа, а куда-то сквозь стену, её грудь вздымалась рывками, словно ей не хватало воздуха. Лариса Андреевна же, напротив, излучала деятельность. Она согнулась над плитой, остервенело натирая варочную поверхность губкой, хотя та и так блестела.
— А где? — Денис растерянно покрутил ложкой в воздухе. — Я же чувствую запах. Солянка? Юль, давай, я сейчас коня съем.
— Нет солянки, Денисочка, — тихо, но отчетливо произнесла Лариса Андреевна, не прекращая тереть плиту. Она говорила так, будто сообщала о смерти хомячка — с печалью, но с неизбежностью рока. — Пришлось вылить.
Денис замер. Ложка в его руке опустилась.
— В смысле — вылить? — он перевел взгляд с матери на жену. — Юль, ты что, пересолила? Или сгорело?
Юля резко повернулась. В её глазах не было слез, только сухая, колючая злость.
— Спроси у своей мамы, Денис. Спроси, куда делись три литра супа, над которым я корячилась с обеда. Она посчитала, что это помои. И спустила твой ужин в унитаз. Буквально.
Денис моргнул. Информация укладывалась в голове туго. Он посмотрел на мать, ожидая, что та сейчас рассмеется и достанет кастрюлю из духовки, сказав, что это розыгрыш. Но Лариса Андреевна выпрямилась, отложила губку и прижала ладонь к груди, там, где у людей обычно находится сердце, а у неё — бесконечный источник манипуляций.
— Сынок, ты не слушай её истерики, — голос матери зазвучал мягко, обволакивающе, как вата. — Я когда крышку открыла, мне аж дурно стало. Там жир один. Пленка в палец толщиной. Ты же знаешь, у тебя гастрит с детства, тебе нельзя такое тяжелое. Острое, кислое… Она туда, по-моему, уксуса ливанула. Я как представила, что ты сейчас с работы, на голодный желудок, этой отравы наешься… У тебя же приступ будет. Я не могла допустить. Я лучше сама потом плохой буду, но ты у меня здоровым останешься.
— Ты нормальная?! — Юля шагнула к столу. — Какой уксус?! Там лимоны! Это солянка, она должна быть жирной! Денис, ты слышишь этот бред? Она просто взяла и вылила еду! Продукты! Деньги наши!
Денис поморщился. Громкий голос жены резанул по ушам больнее, чем новость об исчезнувшем ужине. Он устал. У него гудели ноги, ныла спина, и меньше всего на свете он хотел разбираться в кулинарных тонкостях. Он хотел есть. А еды не было. И виновата в этом, судя по уровню децибел, была именно Юля.
— Юля, не ори, — устало сказал он, бросая ложку на стол. Металл звякнул о дерево. — Голова раскалывается. Мама, ну зачем в унитаз-то? Можно было просто не есть.
— Нельзя, Дениска, нельзя, — запричитала Лариса Андреевна, подходя к сыну и смахивая несуществующую пылинку с его плеча. — Ты бы все равно съел, ты же безотказный, чтобы жену не обидеть. А потом бы скорую вызывали. Я же вижу, как она готовит. Всё жареное, всё перченое. Она тебя медленно убивает этой едой, а ты не замечаешь.
— Какая же ты тварь… — выдохнула Юля. Это прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта.
Денис дернулся, словно его ударили током. Лицо его потемнело. Он медленно повернулся к жене.
— Что ты сказала?
— Что слышал. Твоя мать — вредитель. Она ворвалась на мою кухню, уничтожила ужин и теперь строит из себя святую. А ты стоишь и слушаешь этот бред про гастрит! У тебя гастрит был в пятом классе! Ты шаурму на вокзале жрешь и не морщишься!
— Закрой рот! — рявкнул Денис.
В этом крике выплеснулось всё напряжение дня: тупой начальник, пробки, голод и вот это вот всё, что творилось дома. Он ненавидел, когда его втягивали в бабские разборки, но еще больше он ненавидел, когда кто-то смел оскорблять его мать. Мать — это святое. Мать — это та, кто гладила его по голове, когда он болел. А жена… Жена сегодня есть, завтра нет, особенно если она такая истеричка.
— Ты как с матерью разговариваешь? — Денис подошел к столу вплотную. Его ноздри раздувались. — Она о тебе заботится, дура! Она пришла помочь, подсказать! Ну не получился у тебя суп, ну бывает! Зачем помоями-то называть заботу?
— Заботу?! — Юля засмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Вылить еду в сортир — это забота? Денис, очнись! Она издевается надо мной! Она специально это сделала, чтобы показать, кто тут главный!
— Она главный, потому что она жизнь прожила! — заорал Денис, окончательно теряя контроль. — А ты — эгоистка! Ты только о себе думаешь! «Я готовила, я старалась»! Да плевать мне, сколько ты старалась, если это жрать невозможно, раз мама сказала!
Он со всего размаха ударил кулаком по кухонному столу.
Удар пришелся прямо по старой фарфоровой сахарнице. Раздался сухой, короткий треск. Сахарница разлетелась на куски, превратившись в шрапнель. Белые кристаллики сахара вперемешку с острыми осколками веером брызнули во все стороны — на пол, на стулья, на брюки Дениса.
На кухне повисла не тишина, нет. Повис тяжелый, удушливый запах агрессии. Лариса Андреевна испуганно ойкнула и прикрыла рот ладошкой, но в её глазах мелькнуло торжество. Сын защищал её. Сын показал силу.
Денис тяжело дышал, глядя на рассыпанный сахар. Рука болела, но эта боль отрезвляла и давала какое-то дикое, первобытное право на власть.
— Значит так, — процедил он сквозь зубы, не глядя на жену. — Раз ты не умеешь принимать критику, раз ты не уважаешь старших и кидаешься на людей… С этого момента к плите ты не подходишь.
— Что? — Юля смотрела на сахар на полу, словно это был пепел её брака.
— Что слышала! — Денис поднял на неё глаза, налитые бешенством. — Ты здесь больше не готовишь. Я не хочу травиться твоими «шедеврами» и слушать потом твои вопли. Мама будет готовить. Пока ты не научишься, как надо вести себя с нормальными людьми.
— Денис, ты сейчас серьезно? — голос Юли стал совсем тихим, бесцветным. — Ты меня выгоняешь из моей собственной кухни из-за того, что твоя мать вылила суп?
— Это не твоя кухня, — жестко отрезал он. — Это наша квартира. И моя мать здесь желанный гость. А ты… ты сейчас ведешь себя как квартирантка, которой не нравится порядок хозяев. Вон отсюда.
Он ткнул пальцем в сторону двери.
— Иди в комнату. Или на балкон. Куда хочешь иди, чтобы я тебя не видел. Мама сейчас приготовит нормальный ужин.
Лариса Андреевна тут же оживилась, словно получила сигнал к атаке. Она мигом подскочила к холодильнику, открыла дверцу и по-хозяйски начала перебирать продукты, отодвигая Юлины контейнеры с овощами вглубь, как ненужный хлам.
— Сейчас, сынок, сейчас, — заворковала она. — Яичек нажарю, с сальцем, как ты в детстве любил. Помидорки порежу. Пять минут, и всё будет готово. А ты сядь, успокойся. Нервы-то не железные.
Юля стояла еще несколько секунд, глядя на спину мужа. Он даже не обернулся. Он начал стряхивать сахар с брюк, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Внутри у Юли что-то оборвалось. Не было желания плакать или кричать. Было ощущение, что она смотрит на совершенно незнакомых людей — на какого-то чужого, злобного мужика и его суетливую прислугу.
Она перешагнула через осколки сахарницы, хрустнув стеклом под тапком, и вышла из кухни. Но пошла не в комнату, чтобы рыдать в подушку. Она остановилась в коридоре, прислушиваясь к звукам: шипение масла на сковороде, бряканье ножа и ласковый голос свекрови: «Вот так, Дениска, вот так, сейчас покормлю…». Этот звук вызывал тошноту, но Юля заставила себя слушать. Запоминать. Чтобы потом не было пути назад.
Тяжелый, сизый чад поплыл по квартире, проникая в каждый угол, въедаясь в шторы и обивку мебели. Это был запах не просто еды, а агрессивной, деревенской кухни, где калории считаются признаком достатка, а количество масла — мерилом любви. Лариса Андреевна не просто жарила яйца. Она совершала ритуал, противоположный тому, что делала Юля.
На раскаленную чугунную сковороду, которую свекровь выудила из недр духовки (Юля давно хотела её выбросить, но руки не доходили), шматами летело старое, пожелтевшее сало, принесенное Ларисой Андреевной с собой в пакете. Сало шипело, стреляло горячими брызгами, плавилось, превращаясь в мутные лужи жира. Сверху в это кипящее озеро разбивались яйца — не аккуратно, а с размаху, так, что скорлупа наверняка попадала внутрь.
Юля стояла в дверном проеме, наблюдая за этим варварством. Ей казалось, что её вытесняют из собственной жизни физически, метр за метром.
— Денис, ты же говорил, что у тебя изжога от жирного, — сказала она ледяным тоном, глядя, как муж отламывает горбушку черного хлеба и макает её прямо в шкварчащее масло на сковороде, пока мать переворачивает яичницу.
Денис обернулся. Его рот лоснился. Глаза, еще недавно злые, теперь были посоловевшими, как у кота, добравшегося до сметаны.
— Это другое, Юль. Это натурпродукт, — прочавкал он, не стесняясь. — Мама знает, как правильно вытапливать. Тут канцерогенов нет, тут одна польза. Не то что твои эти… оливки крашеные.
— Польза? — Юля шагнула в кухню, игнорируя предупреждающий взгляд свекрови. — Это холестериновая бомба. Ты только что орал, что я тебя травлю супом из отборной говядины, а теперь жрешь хлеб с горелым салом? Ты себя слышишь вообще?
— Не смей называть еду «жратвой», — Лариса Андреевна повернулась, держа лопатку как скипетр. — Бог накажет. Девочка, ты бы лучше поучилась. Смотри, какой колер, какая корочка! Мужику сила нужна, энергия. А ты ему траву да воду подсовываешь. Вот он у тебя и нервный такой, голодный вечно.
Она ловко, одним движением, вывалила содержимое сковороды на две тарелки. Жир плеснул через край, оставив на скатерти темные пятна.
— Садись, сынок, пока горячее. Я тебе еще майонезика положу, для смака.
— Спасибо, мам, — Денис плюхнулся на стул, жадно пододвигая к себе тарелку.
Вонь пережаренного масла стала невыносимой. Юля подошла к окну и рванула ручку на себя, распахивая створку настежь. Холодный уличный воздух ворвался в душное помещение, смешиваясь с гарью.
— Закрой! — тут же рявкнул Денис, не отрываясь от еды. — Сквозняк устроишь! Маму продует!
— Здесь дышать нечем! — огрызнулась Юля. — У меня сейчас одежда провоняет так, что в офис стыдно будет зайти. Вы как в вокзальной забегаловке устроили!
Денис медленно отложил вилку. Его лицо начало наливаться дурной кровью. Он тяжело поднялся из-за стола, вытирая губы тыльной стороной ладони. В этом жесте было столько пренебрежения, столько животной, сытой наглости, что Юле стало страшно. Но отступать было некуда.
— Тебе воняет? — тихо переспросил он, подходя к ней вплотную. — Тебе, значит, мамина забота воняет?
— Это не забота, Денис! Это вредительство! Она специально это делает! — Юля ткнула пальцем в сторону свекрови, которая с невозмутимым видом резала хлеб, делая вид, что она тут ни при чем, просто ангел с крылышками из сала. — Она вылила нормальную еду, чтобы накормить тебя этим дерьмом и показать, какая она хорошая!
Звук пощечины повис в воздухе. Денис схватил Юлю за плечо, больно сжав пальцы. Его глаза сузились в две щелки.
— Ах, тебе не нравится, как моя мама готовит?! Тебе не нравится, что она хочет нам помочь?! Да ты мизинца её не стоишь! Если мамин борщ тебе воняет, то жрать ты будешь в столовой! Извинись перед ней сейчас же, или я подаю на развод!
— Денис…
— Ты ноль без палочки, поняла? Ты за три года не научилась делать так, чтобы мужу вкусно было!
Он тряхнул её так, что у Юли клацнули зубы.
— Если мамин борщ, если мамина яичница, если всё, что она делает, тебе воняет — то жрать ты будешь в столовой! Я тебе уже сказал! Или на помойке, вместе со своими амбициями! — голос Дениса сорвался на визг, он визжал, защищая мать, которая в этот момент спокойно мазала горчицу на хлеб, даже не глядя в их сторону. — Извинись перед ней! Сейчас же! Извинись и скажи спасибо за то, что она нас кормит! Или я подаю на развод!
Юля смотрела на мужа и видела совершенно незнакомого человека. Это был не тот Денис, с которым они выбирали обои и смеялись над комедиями. Это был фанатик. Сектант, для которого идол в старой кофте был важнее здравого смысла и семьи.
— Ты серьезно разведешься со мной из-за яичницы? — спросила она шепотом.
— Из-за неуважения! — заорал он, отпуская её плечо и толкая обратно к столу. — Из-за твоей черной неблагодарности! Садись за стол!
— Я не буду это есть.
— Садись, я сказал! — Денис ударил ладонью по столу, так что подпрыгнули вилки. — Ты сядешь, съешь то, что приготовила мать, и скажешь ей спасибо. Иначе можешь собирать манатки и валить к чертовой матери прямо сейчас. Я не потерплю такого отношения в своем доме.
Лариса Андреевна наконец подала голос. Она стояла у плиты с третьей тарелкой, на которую выложила остатки жирного месива.
— Дениска, ну зачем ты так нервничаешь? — пропела она елейным голосом, в котором, однако, звенела сталь победителя. — Не хочет она — не надо. Мы не гордые. Мы сами съедим. Пусть она водички попьет, ей полезно, фигуру бережет. Только вот, Юлечка, ты же понимаешь: муж сытый — муж добрый. А кто мужа кормит, того он и любит. Народная мудрость.
Она поставила тарелку на край стола — то самое место, где обычно сидела Юля. Жирная яичница с подгоревшими краями смотрела на невестку как желтый, немигающий глаз циклопа.
— Садись, Юля, — уже тише, но с угрозой произнес Денис, указывая на стул. — Это последний раз, когда я прошу. Либо ты часть семьи и уважаешь мою мать, либо ты здесь никто. Выбирай.
В кухне стало тихо. Только слышно было, как за окном гудят машины, да шкварчит остывающее масло. Это был тупик. Точка невозврата, пройденная на полной скорости. Юля посмотрела на тарелку, потом на мужа, который стоял над ней как надзиратель, и медленно, очень медленно подошла к столу.
Юля медленно отодвинула стул. Ножки противно скрипнули по ламинату, словно предупреждая о неизбежном. Она опустилась на сиденье, чувствуя на себе два взгляда: один — выжидающий и властный, принадлежащий мужу, второй — торжествующий и притворно-ласковый, исходящий от свекрови.
На столе перед ней стояла тарелка. Яичница уже начала остывать, подергиваясь белесой жирной пленкой. Желтки, растекшиеся и перемешанные с черными шкварками, напоминали гноящиеся раны. Запах пережаренного сала бил в нос так сильно, что к горлу подкатывал ком.
— Вот и умница, — проворковала Лариса Андреевна, пододвигая к невестке вилку. — Кушай, деточка. Сразу добрее станешь. А то ишь, завелась на ровном месте. Мать плохого не посоветует.
Денис, уже доедающий свою порцию и вытирающий хлебным мякишем остатки жира с тарелки, кивнул, не переставая жевать.
— Давай, Юль. Через не хочу. Из принципа. Чтобы я видел, что ты меня уважаешь.
Юля взяла вилку. Металл холодил пальцы. Она посмотрела на мужа. На его подбородке блестела капля масла. В этот момент она увидела его с какой-то пугающей ясностью: не любимого мужчину, а рыхлого, ведомого мальчика, который готов есть помои, лишь бы мамочка погладила по головке. Вся их совместная жизнь — поездки на море, ипотека, планы на ребенка — всё это сейчас казалось декорацией, которая рухнула, обнажив гнилой каркас.
— Ты правда хочешь, чтобы я это съела? — тихо спросила она, поднимая глаза на Дениса.
— Я хочу, чтобы ты закрыла рот и проявила уважение к матери! — рявкнул он, снова начиная злиться от её медлительности. — Жри, я сказал! Или ты глухая?
— Уважение… — повторила Юля, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо.
Она взяла тарелку двумя руками. Лариса Андреевна довольно улыбнулась, сложив руки на груди, ожидая капитуляции. Денис откинулся на спинку стула, чувствуя себя царем горы, укротившим строптивую бабу.
Юля медленно подняла тарелку, но не поднесла её ко рту. Резким, коротким движением она перевернула её прямо над столом.
Влажный, чавкающий шлепок прозвучал в тишине кухни, как выстрел.
Жирное месиво из яиц, сала и горелого масла шлепнулось на столешницу. Желтая жижа брызнула веером, попадая на рубашку Дениса, на вязаную кофту Ларисы Андреевны, на сахарницу, которую они еще не убрали. Густой жир медленно пополз по скатерти в сторону коленей мужа.
На секунду все оцепенели. Денис смотрел на расплывающееся пятно на своей груди, не в силах поверить в происходящее. Лариса Андреевна открыла рот, напоминая рыбу, выброшенную на берег.
— Приятного аппетита, — ледяным тоном произнесла Юля, ставя пустую, грязную тарелку дном вверх прямо поверх кучи еды. — Я это дерьмо есть не буду. Корми этим свою маму. Или она тебя. Вы друг друга стоите.
— Ты… ты что наделала, тварь?! — Денис вскочил, опрокинув стул. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. — Ты совсем рехнулась?!
Он схватил пустую тарелку и швырнул её в стену. Осколки разлетелись по всей кухне, один из них царапнул Юлю по щеке, но она даже не моргнула. Боли не было. Был только холодный, сжигающий всё внутри адреналин.
— Я наделала? — Юля встала, опираясь руками о стол, прямо в лужу жира, не обращая внимания на грязь. — Нет, милый. Это ты наделал. Ты привел в наш дом женщину, которая уничтожила мой труд, унизила меня, а ты ей поддакивал. Ты разбил сахарницу. Ты заставлял меня давиться этой гадостью. Так вот, жри сам. С пола жри, как свинья!
— Проститутка! — взвизгнула Лариса Андреевна, вскакивая и пытаясь отряхнуть кофту, только сильнее размазывая желток по шерсти. — Наркоманка! Денис, ты видишь?! Она же невменяемая! Её в дурку надо! Она на людей кидается!
— Убирайся! — заорал Денис, тыча в Юлю пальцем, перепачканным в еде. — Вон из моей квартиры! Чтобы духу твоего здесь не было! Я тебя знать не хочу! Ты для меня умерла!
— С радостью, — Юля выпрямилась. В её голосе звенела сталь. — Только это и моя квартира, Денис. Мы её в браке брали. Так что никуда я не пойду. А вот ты будешь жить в этом свинарнике. С мамой. С жиром. С тараканами в голове.
— Я тебя вышвырну! — Денис двинулся на неё, занося кулак.
— Давай! — крикнула Юля ему в лицо, не отступая ни на шаг. — Ударь! Давай, покажи маме, какой ты мужик! Бей! Чтоб она гордилась, кого воспитала!
Денис замер. Его кулак дрожал у самого лица жены. Он тяжело дышал, глядя ей в глаза, и видел там не страх, а лишь бесконечное, бездонное презрение. Он понял, что если ударит, то пути назад не будет уже не просто морально, а совсем. И он опустил руку. Но не от жалости. От трусости.
— Ты мне противна, — прошипел он, брезгливо отряхивая рубашку. — Ты гнилой человек. Мама была права с самого начала. Тебе нужны были только деньги и прописка.
— А тебе нужна была служанка без права голоса, — парировала Юля. — Поздравляю, вакансия свободна. Лариса Андреевна справится лучше. Она и постирает, и подотрет, и пережует за тебя.
Юля развернулась и пошла к выходу из кухни. Но в дверях остановилась и посмотрела на них в последний раз.
Картина была эпическая. Посреди разгромленной кухни, в лужах жира и осколках, стояли два самых близких друг другу человека. Мать, оттирающая пятно с кофты и бормочущая проклятия, и сын, который смотрел на жену с ненавистью, способной испепелить города. Между ними на столе, как памятник их семейному счастью, возвышалась гора остывающей, перевернутой яичницы.
— Не забудьте унитаз помыть, — бросила Юля напоследок. — А то вдруг мамин шедевр тоже придется смывать. Желудок-то у тебя, Дениска, и правда слабый. Как и ты сам.
Она вышла в коридор, но не стала собирать вещи. Она просто прошла в спальню, закрыла дверь на замок и села на кровать. За стеной, на кухне, продолжался ор. Лариса Андреевна визжала, Денис что-то громил, звенела посуда. Но для Юли наступила абсолютная тишина. Семья кончилась. Началась война на выживание в пределах пятидесяти квадратных метров, и в этой войне пленных брать она больше не собиралась…
