Прасковью взяли в барский дом кормить чужого младенца, отняв от собственного. Пока её молоко было нужно, ей говорили, что дома всё хорошо. Правду она узнала в тот день, когда её отослали обратно.
Прасковью взяли в барский дом ранней весной, когда её собственному сыну было три недели, а грудь наливалась молоком так, что к утру рубаха становилась мокрой и холодной. Взяли именно за молоко: за то, что его было много и было оно густое, сытое, как говорила повитуха, а вовсе не за неё саму.
В первую ночь она сидела на низкой скамейке в детской и держала чужого младенца, барского сына Мишеньку, и слушала, как он причмокивает и затихает. Руки её знали это дело, а сердце всё уходило куда-то в сторону, за окно, за поля, туда, где в дымной избе остался её Ванюшка на руках у свекрови и коровьего рожка с разведённым молоком.
Ей сказали, что так лучше. Барчонку нужна здоровая грудь, а Ванюшка, Бог даст, выправится и на рожке, деревенские все так растут. Прасковья кивала, потому что кивать было положено, но по ночам, когда молоко подступало, ей казалось, что тело её плачет вместо неё, само собой, без спроса.
А через день приехал управляющий, Егор Кузьмич, и привёз от свекрови поклон и одно только слово: жив. Жив мальчишка, ест да спит. Прасковья хотела спросить ещё, но управляющий уже отвернулся к барыне, и разговор пошёл о сене.
Барыню звали Наталья Дмитриевна. Женщина была нестарая, тонкая, с вечно зябнущими плечами, и Мишенька дался ей тяжело: третьи роды, а первые двое детей не выжили. Она входила в детскую по нескольку раз в день, склонялась над люлькой и почти не дышала, будто боялась спугнуть жизнь. На кормилицу она смотрела с той особой смесью благодарности и ревности, какую нельзя объяснить, но можно почувствовать кожей.
«Ты его береги, Прасковья», говорила она. «Ты теперь ему вместо меня».
«Берегу, барыня», отвечала Прасковья и опускала глаза, потому что вместо неё она уже была кому-то другому, там, за полями, и от этой мысли молоко словно горчило.
Ей справили новую одежду, как это в хороших домах водилось. Красный сарафан, белую рубаху с широкими рукавами, кокошник, расшитый речным жемчугом. И бусы. Барыня сама достала их из шкатулки, крупные, тёмно-красные, гладкие кораллы, каждая горошина как капля запёкшейся крови.
«Кормилице положено красивой быть», сказала Наталья Дмитриевна и застегнула замочек у неё на шее своими холодными пальцами. «Мишенька вырастет, будет помнить, какая ты была нарядная».
Прасковья потрогала бусы и подумала, что за такие деньги в деревне корову держат две зимы. А ещё подумала, что её Ванюшка никогда не увидит её в этом уборе, и стало ей от нарядной одежды не радостно, а страшно, будто её обрядили не для праздника, а для чего-то другого.
Дни пошли ровные и сытые. Прасковья ела за троих, спала вполглаза, качала люльку и потихоньку прикипала к чужому мальчику так, как прикипают против воли. Он знал её запах, её голос, её тепло. Он тянул к ней ручонки и не тянулся к родной матери, и Наталья Дмитриевна это видела, и лицо у неё делалось при этом такое, что Прасковья отводила взгляд.
Раз в неделю приезжал Егор Кузьмич и привозил всё то же слово: жив, здоров, растёт. Прасковья научилась ждать этого дня и бояться его. Она просила отпустить её в деревню, хоть на день, хоть на полдня, поглядеть на сына. Ей отвечали, что нельзя: дорога дальняя, растрясёт, молоко перегорит, а барчонок останется голодный. И всякий раз это звучало разумно, и всякий раз она соглашалась, и всякий раз потом лежала до света с открытыми глазами.
Один раз она спросила у управляющего прямо, глядя в лицо: правду ли говорят про сына, не хворает ли. Егор Кузьмич посмотрел куда-то мимо неё, на дверную скобу, и сказал, что правду, чего ей не верить. И ушёл быстрее, чем всегда. Прасковья запомнила этот взгляд, но убрала его подальше, как убирают то, о чём думать нельзя, чтобы не сойти с ума.
Лето выдалось жаркое. Мишенька рос гладкий и тяжёлый, уже сидел, уже смеялся, уже хватал её за бусы своими цепкими пальчиками и тянул в рот холодные кораллы. Прасковья отнимала их и смеялась вместе с ним, и в эти минуты почти забывала, что мальчик не её.
К осени молока стало меньше. Так всегда бывает: ребёнок подрастает, начинает есть кашку с ложки, и грудь понимает раньше матери, что скоро её отпустят. Прасковья чувствовала, как убывает в ней это тёплое, и знала, что вместе с молоком убывает и её нужность в этом доме.
Наталья Дмитриевна тоже это знала. Она стала заходить в детскую реже и говорить с кормилицей суше, будто заранее отвыкала. А однажды в конце октября вошла с Егором Кузьмичом, встала у окна, поплотнее закуталась в шаль и сказала, не оборачиваясь:
«Прасковья, ты своё дело сделала. Мишенька окреп, теперь его нянька выходит. Тебе домой пора».
Прасковья держала мальчика на руках. Он спал, уткнувшись ей в шею, и она чувствовала на коже его ровное дыхание. Она хотела что-то сказать, но во рту стало сухо, и слова не пошли.
«За службу тебя не обидим», продолжала барыня. «Одежду забирай, и бусы забирай, это тебе. И денег дадим. Ты хорошая была кормилица, честная».
«А Мишенька?» спросила Прасковья.
Барыня наконец обернулась. Лицо у неё было усталое и виноватое, но за виной этой стояло облегчение, которое она не могла спрятать.
«Мишенька мой сын», сказала она тихо. «Ты сама знаешь».
Прасковья опустила спящего мальчика в люльку, медленно, чтобы не разбудить, и в последний раз поправила на нём одеяльце. Пальцы её потянулись было погладить его по волосам, но она отдёрнула руку. Не её сын. Никогда не был её.
Собирали её в тот же день. Уложили в узел новый сарафан, кокошник, отрез ситца в подарок, положили деньги, завязанные в тряпицу. Бусы Прасковья хотела оставить, сняла было с шеи, но Наталья Дмитриевна замахала руками: бери, бери, тебе дадено. И Прасковья взяла, потому что спорить с барыней крестьянке не полагалось, а руки её от всего этого добра были как чужие.
Её повёз тот же Егор Кузьмич. Всю дорогу он молчал и правил, глядя на конский круп, и Прасковья, глядя на его сгорбленную спину, вдруг вспомнила тот его взгляд на дверную скобу, летом, когда она спросила про сына. И холод, который она тогда убрала подальше, поднялся в ней весь разом.
«Егор Кузьмич», сказала она. «Ты мне правду говорил? Про Ванюшку?»
Управляющий не обернулся. Плечи его дрогнули, будто по ним ударили.
«Приедешь, сама всё увидишь», сказал он глухо. «Не моё это дело было тебе сказывать. Барыня не велела. Говорила, кормилица от горя молоко потеряет, а барчонку худо будет».
Прасковья не переспросила. Она уже всё поняла, вся, до самого дна, и понимание это было такое тяжёлое, что она перестала чувствовать тряску телеги и холодный ветер.
Ванюшка умер в конце мая. Ему было тогда два месяца с небольшим. Свекровь разводила коровье молоко водой, кипятила рожок, делала всё, что умела, но чужого молока младенцу мало, а материнского ему не досталось, потому что материнское в это время пил другой ребёнок, в тёплой детской, под жемчужным кокошником. Свекровь дала знать в усадьбу через того же Егора Кузьмича. А в усадьбе рассудили, что кормилице говорить нельзя: пропадёт молоко, зачахнет барчонок. И приказали молчать. И всё лето управляющий возил Прасковье одно слово: жив.
Она приехала в деревню под вечер. Изба стояла та же, покосившаяся, с одним слепым оконцем. Свекровь вышла на порог, увидела нарядный узел, увидела красные бусы на шее у невестки и заплакала, не сказав ни слова, потому что все слова были сказаны ещё в мае и лежали теперь под маленьким холмиком за деревней.
Прасковья не закричала и не упала. Она постояла, держась за косяк, а потом спросила, где. Свекровь показала рукой в сторону погоста.
Могилку она нашла в темноте, на ощупь, по свежему ещё, не осевшему бугорку и по деревянному кресту, который сколотил сосед. Земля пахла холодом и палым листом. Прасковья опустилась на колени, и молоко, которого оставалось совсем немного, вдруг подступило снова, в последний раз, тяжело и больно, будто тело всё ещё звало того, кто уже не мог позвать в ответ.
Она сняла с шеи бусы. Долго держала их в ладони, чувствуя, как холодны и гладки эти капли, за которые с ней расплатились. Потом надела их на верхушку креста, и тёмно-красные горошины повисли на сером дереве, покачиваясь на ветру.
Барыня не была злой женщиной. Она хоронила своих детей и билась за третьего, как бьётся всякая мать, и брала чужое молоко, чтобы спасти родную кровь. Но чужое молоко нельзя купить отдельно от чужого горя, и цену этого горя платил не тот, кто пил, а тот, кого от груди оторвали и не сказали даже, что он умер.
Прасковья сидела у креста до утра. Когда рассвело, она встала, отряхнула колени и пошла к избе топить печь, потому что живым нужно тепло. Кораллы остались висеть на кресте, и роса собралась на них мелкими светлыми каплями, и издали казалось, будто по красному дереву кто-то плачет вместо неё.
