— Ну, чего ты ждешь? Чернила в ручке засохнут, пока ты думаешь, — Антон нервно барабанил пальцами по липкой клеенке кухонного стола. — Здесь всё просто. Галочка — подпись. Галочка — подпись. И мы в шоколаде.
Катя смотрела на стопку бумаг перед собой так, словно это был не кредитный договор, а приговор к расстрелу. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в одну сплошную серую массу, но цифры в правом верхнем углу были напечатаны жирным шрифтом и жгли сетчатку. Один миллион рублей. Двадцать четыре процента годовых. Страховка, комиссия за выдачу, график платежей, уходящий в бесконечность.
— Антон, это миллион, — сказала она тихо, не поднимая головы. — У нас платеж будет сорок тысяч в месяц. Сорок. Ты понимаешь, что это больше, чем моя зарплата после вычета налогов?
— Ты опять за свое? — Антон резко отодвинул стул, с противным скрипом проехав ножками по линолеуму, и начал мерить шагами тесную кухню. — Опять ты со своей грошовой бухгалтерией лезешь в большие дела? Я же тебе объяснил схему. Это верняк. Запчасти сейчас — это золотое дно. Санкции, дефицит, народ на старых ведрах ездит, чиниться надо всем. Я нашел канал, понимаешь? Прямой выход на поставщика из Владика. Контрактные движки, коробки. Купим партию, раскидаем по сервисам, накрутка двести процентов. Через два месяца я этот кредит закрою с одной сделки!
Катя устало потерла виски. Она слышала это уже столько раз, что слова мужа превратились в монотонный шум, похожий на гул старого холодильника.
— Ты говорил то же самое про видеокарты, — напомнила она, глядя в окно, где в темноте моргал одинокий фонарь. — «Майнинг, крипта, пассивный доход». В итоге ферма сгорела от перепада напряжения, потому что ты сэкономил на стабилизаторе, а кредит за нее мы платим до сих пор. А до этого были китайские пуховики, которые оказались на два размера меньше заявленного. Половина до сих пор лежит на балконе, моль кормит.
— Это были форс-мажоры! — рявкнул Антон, останавливаясь у нее за спиной. — Рынок просел, биткоин упал, китайцы кинули. Это бизнес, Катя! Риски! Кто не рискует, тот не пьет шампанское. А ты привыкла сидеть в своем болоте и квакать. Тебе лишь бы копейку зажать.
— Я не зажимаю копейку, я пытаюсь понять, чем мы будем кормить детей, если твои запчасти окажутся металлоломом, — она наконец повернулась к нему. Лицо Антона было красным, потным, глаза лихорадочно блестели. Он был похож на игромана, который уверен, что следующий спин точно принесет джекпот. — У нас уже висят три кредита, Антон. Три! Микроволновка, тот чертов майнинг и карта, которую ты опустошил, когда «поднимался» на ставках. Мне звонят из банка по пять раз на дню. Я трубку боюсь брать с незнакомых номеров.
Антон схватил со стола яблоко и с хрустом надкусил его, брызгая соком. Его раздражало это нытье. Почему она не видит перспективы? Почему она всегда тянет его назад, в эту серую, унылую яму бедности?
— Потому что ты мыслишь как нищебродка, — он прожевал кусок и сплюнул кожуру прямо в раковину. — Ты думаешь о том, как отдать, а надо думать, как заработать. Этот миллион — это трамплин. Я все просчитал. У меня есть договоренности. Пацаны ждут деньги завтра к обеду. Если я не внесу предоплату, партия уйдет другим. Ты понимаешь, что ты меня подставляешь перед серьезными людьми?
— Я никого не подставляю. Я просто не буду это подписывать, — твердо сказала Катя и отодвинула бумаги от себя. — Ищи поручителя среди своих «пацанов». Или бери на себя. Я в эту яму больше не полезу.
В кухне стало тихо. Антон медленно положил недоеденное яблоко на стол. Его лицо изменилось. Маска обиженного гения сползла, обнажив что-то звериное, злое и очень опасное. Он шагнул к столу, нависая над женой тяжелой глыбой.
— Что ты сказала? — переспросил он шепотом. — Не полезешь?
Он схватил её за волосы на затылке. Резко, больно, наматывая пряди на кулак. Катя вскрикнула, попыталась вырваться, но он с силой прижал её лицо к столу, прямо в разложенные бумаги. Её щека расплющилась о жесткий лист договора, нос уперся в графу «Сумма кредита». Запахло дешевой бумагой и потом мужа.
— Бери! Я сказал, бери этот кредит! Мне нужен стартовый капитал для бизнеса! Я буду перепродавать запчасти! И мне плевать, что у нас уже три кредита! Это ты виновата, что мы в долгах, потому что мало зарабатываешь! Бери ручку, или я тебе пальцы переломаю! Ты обязана верить в своего мужа!
Он тыкал её лицом в бумагу, как нашкодившего котенка в лужу. Катя чувствовала, как трещит шея, как больно тянет кожу головы. В глазах потемнело от унижения и страха.
— Подписывай, тварь! — шипел он, вдавливая её щеку в стол так, что зубы вонзились в слизистую рта. — Ты мне весь кислород перекрыла своим нытьем! Я мужик или кто? Я хочу семью вытащить из дерьма, а ты мне палки в колеса ставишь? Подписывай, пока я добрый! Я стану богатым, а ты будешь на коленях ползать, выпрашивая копейку!
Антон разжал пальцы, но не отошел. Он стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на неё сверху вниз налитыми кровью глазами. Катя медленно подняла голову. В ушах звенело. Правая щека горела огнем, на ней наверняка отпечатались строчки банковского договора. Руки тряслись так, что она едва могла сжать пальцы в кулак.
— Ручку бери, — скомандовал Антон, кивнув на дешевую шариковую ручку, валявшуюся у сахарницы. — И не дай бог, галочка будет кривая. Банк переделывать заставит, а у меня времени нет.
Катя потянулась за ручкой. Её воля была сломлена не аргументами, а животным страхом перед этой внезапной, неконтролируемой вспышкой насилия. Она поняла, что сейчас, в этой душной кухне, он действительно может сделать с ней что угодно. Логика закончилась. Начался террор. Она взяла ручку, чувствуя, как холодный пластик скользит во влажных пальцах, и поднесла острие к графе «Заемщик».
Синяя паста дешевой шариковой ручки царапала бумагу с противным, сухим звуком. Катя выводила свою фамилию медленно, будто каждое движение отнимало у неё год жизни. Последняя закорючка вышла кривой, дерганой, похожей на кардиограмму умирающего, но подпись была поставлена. Она уронила ручку на стол, и та покатилась к краю, глухо ударившись о пол.
Антон мгновенно преобразился. Зверь, только что вжимавший её лицо в столешницу, исчез. На его месте появился довольный, лоснящийся от самодовольства кот, стащивший сметану. Он бережно, почти с любовью, подхватил листы договора, подул на чернила, хотя они давно высохли, и аккуратно сложил бумаги в папку.
— Ну вот, видишь? — голос его стал елейным, с нотками снисходительного превосходства. — А то устроила тут концерт. Сама же потом спасибо скажешь, когда я тебя на Мальдивы повезу. Женщины… вечно вам нужно всё усложнять.
Он начал расхаживать по тесной кухне, едва не задевая плечами навесные шкафы. Его движения стали размашистыми, уверенными. Он уже не видел облупившуюся краску на подоконнике и грязную посуду в раковине. В его голове он уже шагал по мраморному полу собственного офиса. Катя сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене. Страх ушел, оставив после себя звенящую, ледяную пустоту. Щека горела огнем, во рту стоял медный привкус крови — она все-таки прикусила губу, когда он давил ей на голову.
Антон выудил из кармана телефон и набрал номер.
— Димон? Димон, брат! — заорал он в трубку так громко, что Катя невольно вздрогнула. — Всё на мази! Да, подписали. Я же говорил, моя баба — золото, всё понимает. Короче, звони поставщику. Скажи, завтра деньги упадут. Да, всю сумму сразу загоняем. Какие на хрен частями? Мы серьезные люди или где?
Он подмигнул Кате, продолжая слушать собеседника. Катя знала этого Димона. Вечный безработный с амбициями олигарха, который до сих пор жил с мамой и занимал у Антона по пятьсот рублей «до понедельника». Именно Димон подбил его на ту аферу с пуховиками. Теперь они собирались «поднимать рынок автозапчастей».
— Да не ссы ты! — хохотнул Антон, шлепнув ладонью по столу. — Я всё просчитал. Контейнер придет через неделю. Движки контрактные, с распилов, пробеги мизерные. Мы их тут как горячие пирожки раскидаем. Сервисы в очередь встанут! Я уже присмотрел нам склад, ну тот гараж у Иваныча, теплый. Короче, готовь печень, завтра обмываем сделку века!
Катя слушала этот бред и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Окончательно и бесповоротно. Раньше она верила, надеялась, пыталась вразумить. Жалела его, думала, что он просто запутался. Но сейчас, глядя на этого возбужденного мужчину с бегающими глазами, она поняла: он безнадежен. Он не бизнесмен. Он наркоман, только его игла — это иллюзия легких денег. И ради этой иллюзии он готов перемолоть её в фарш.
— Лексус себе возьму, — мечтательно произнес Антон, закончив разговор и сунув телефон в карман треников. — Черный. Или белый? Как думаешь, Кать? Тебе тоже тачку обновим. Хватит на маршрутках трястись. Я же для нас стараюсь, дурочка. Ты просто масштаба не видишь.
Он подошел к ней и попытался положить руку на плечо — то самое плечо, которое он выкручивал пять минут назад. Катя дернулась, как от удара током, и вжалась в спинку стула. Антон нахмурился, но руку убрал.
— Ладно, не дуйся. Нервы у всех ни к черту. Бизнес — дело стрессовое, — он оправдывал себя с легкостью, от которой становилось тошно. — Давай сюда телефон.
— Зачем? — голос Кати прозвучал хрипло, чужой, словно из колодца.
— Ну как зачем? — Антон закатил глаза, удивляясь её тупости. — Заявка оформлена онлайн через твой кабинет, чтобы процент ниже был. Сейчас эсэмэска придет с кодом подтверждения. Или пуш-уведомление. Надо акцептовать договор, и бабки сразу на счет капнут. Я их потом себе переведу, и дело в шляпе.
Он протянул руку ладонью вверх. Широкая, влажная ладонь с грязными ногтями. Ладонь, которая только что была кулаком.
— Давай быстрее, там время сессии ограничено. Не тупи, Кать. Мы на финишной прямой.
Катя медленно перевела взгляд на свой старенький смартфон, лежавший на краю стола. Экран был в трещинах — память о том дне, когда Антон швырнул его в стену после проигрыша любимой футбольной команды. Сейчас этот кусок пластика и стекла был ключом к её окончательному рабству. Если она скажет код, пути назад не будет. Банк переведет миллион, Антон перекинет его Димону или непонятному «поставщику», и деньги растворятся в воздухе, как дым. А ей останется долг. И этот человек, который будет бить её за то, что платить нечем.
В кармане Антона снова звякнул телефон — пришло сообщение.
— О, Димон уже номер карты скинул, куда кидать, — радостно сообщил муж. — Видишь, как оперативно работаем? Давай трубу!
Катя накрыла телефон ладонью. Холодное стекло под пальцами казалось единственной точкой опоры в этом шатком мире.
— Нет, — сказала она.
Слово упало в тишину кухни тяжело, как кирпич. Антон замер с протянутой рукой. Его улыбка медленно сползла, обнажая желтые от табака зубы. В глазах снова начал разгораться тот самый недобрый огонек, который Катя видела перед тем, как её лицо встретилось со столом.
— Чего? — переспросил он, склонив голову набок, будто не расслышал. — Ты сейчас пошутила? Код скажи. Живо.
— Я не дам тебе код, Антон, — она подняла на него глаза. В них больше не было страха, только безмерная усталость и отвращение. — Ты не получишь эти деньги. Я не буду платить за твои фантазии.
Воздух на кухне снова сгустился, став вязким и душным. Эйфория «успешного бизнесмена» испарилась, уступив место привычной, бытовой злобе неудачника, у которого отбирают последнюю игрушку.
Антон замер, словно наткнулся на невидимую стену. Его рука, занесенная для того, чтобы выхватить телефон, повисла в воздухе. В тусклом свете кухонной лампочки было видно, как на его лбу набухает вена, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. Он не верил своим ушам. Его жена, эта серая мышь, которая годами штопала его носки и безропотно отдавала зарплату на его «проекты», посмела сказать «нет».
— Ты чего сказала? — переспросил он шепотом, от которого по спине пробежал холодок. — Ты, кажется, не поняла, Катюша. Сессия в банке длится три минуты. Если я сейчас не введу цифры, заявка слетит. Ты хочешь, чтобы я заново все заполнял? Чтобы я перед пацанами выглядел фуфлыжником?
Он сделал резкий выпад, пытаясь выбить гаджет из её рук. Но Катя вцепилась в корпус телефона с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Она прижала его к груди, сгруппировавшись на стуле, словно ожидала удара.
— Не смей, — тихо, но отчетливо произнесла она.
Антон схватил её за запястья. Его пальцы, жесткие и влажные от волнения, сомкнулись на её тонких руках, как стальные наручники. Боль прошила предплечья, отдаваясь где-то в плечах тупой, ноющей пульсацией. Кухня, еще минуту назад бывшая просто тесной и неуютной, мгновенно сжалась до размеров тюремной камеры, где есть только жертва и палач.
— Отдай телефон, — прошипел он, приблизив свое лицо к её лицу настолько, что она почувствовала запах несвежего дыхания и дешевых сигарет. — Ты не понимаешь, что творишь. Ты сейчас перечеркиваешь всё. Наше будущее, образование детей, нормальную жизнь!
— Какую жизнь, Антон? — выкрикнула Катя, пытаясь вырвать руки, но он держал намертво. — Жизнь в долгах? Жизнь, когда мы прячемся от коллекторов? Ты хочешь загнать нас в гроб?
— Не неси чушь! — его голос сорвался на визг. Он дернул её на себя, и Катя больно ударилась грудью о край стола. Стул под ней скрипнул, грозя развалиться. — Это инвестиции! Ты, курица, хоть слово такое знаешь? Инвестиции! Деньги делают деньги! А ты хочешь всю жизнь копейки считать и акции в «Пятерочке» ловить?
Он давил на психику, давил на жалость, давил на её материнский инстинкт, перемешивая обещания красивой жизни с грязными оскорблениями. Это была его излюбленная тактика: сначала унизить, растоптать самооценку, а потом поманить пряником, который на поверку всегда оказывался черствым сухарем. Но в этот раз что-то изменилось. Катя смотрела в эти бегающие, безумные глаза и видела не мужа, не главу семьи, а наркомана. Только его наркотиком были не вещества, а азарт. Адреналин от сделки, от риска, от ощущения, что вот-вот, еще чуть-чуть — и он сорвет куш.
В руке Кати, зажатой в кулак, коротко и зло вибрировал телефон. — Дзинь! — раздался звук уведомления.
Антон замер. Звук эсэмэски подействовал на него как стартовый пистолет на гончую.
— Пришел! — выдохнул он, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Код пришел! Катя, не доводи до греха. Просто продиктуй цифры. Четыре цифры, Кать! И всё закончится. Я отстану. Мы ляжем спать. Завтра проснемся богатыми людьми. Ну?
— Нет, — она мотнула головой, прижимая телефон к животу, сгибаясь, пытаясь закрыть экран своим телом. — Нет, Антон. Я не дам тебе угробить нас окончательно.
— Ах ты ж тварь… — прорычал он. — Ты специально? Ты хочешь, чтобы я перед пацанами обосрался?
Он перестал уговаривать. Маска заботливого мужа, которая и так висела на одной ниточке, окончательно слетела. Он навалился на неё всем весом, вдавливая её в спинку стула. Одной рукой он перехватил оба её запястья, сжимая их с такой силой, что Катя вскрикнула от боли — казалось, кости сейчас хрустнут. Другой рукой он полез к её животу, пытаясь разжать её пальцы и выцарапать гаджет.
— Пусти! Мне больно! Антон, ты мне руку сломаешь! — кричала она, извиваясь ужом, но силы были слишком неравны. Он был тяжелее, сильнее и, что самое страшное, он был в состоянии аффекта.
— Сама виновата! — хрипел он, пыхтя ей в ухо. — Не смей мне перечить! Я мужик в доме! Я решаю, куда мы тратим деньги! Разжимай пальцы! Разжимай, кому сказал!
Это была уродливая, стыдная сцена. Если бы кто-то посмотрел на них со стороны, то увидел бы не семейную ссору, а драку двух врагов насмерть. Стол ходил ходуном, чашки звенели, люстра под потолком качалась, отбрасывая мечущиеся тени на стены. Катя чувствовала, как его ногти впиваются ей в кожу, царапая до крови. Она кусала губы, сдерживая рыдания, потому что знала: если она заплачет, если покажет слабость — он победит. А проигрывать было нельзя. На кону стояли не деньги. На кону была жизнь её детей, которые спали в соседней комнате и, слава богу, не видели, как папа выкручивает маме руки ради призрачного миллиона.
— Четыре, блин, цифры! — орал он, теряя человеческий облик. — Диктуй! Или покажи экран! Время сессии кончается! У меня таймер в голове тикает, дура!
Он сумел просунуть пальцы между её ладонью и корпусом телефона. Холодный пластик начал выскальзывать. Катя вцепилась в него из последних сил, ногтями царапая заднюю крышку.
— Не дам! — выдохнула она ему в лицо. — Это не твои деньги! Это кабала!
— Это мой шанс! — взревел Антон и, резко дернув, всё-таки сумел освободить одну её руку.
Теперь он пытался разогнуть её пальцы по одному. Это было медленно и мучительно. Указательный, средний… Катя чувствовала, как слабеет хватка. Физически она проигрывала. Он был просто сильнее, грубее, злее. Через секунду он заберет телефон, увидит всплывающее окно с кодом, введет его в своем приложении — и всё. Конец.
— Ну вот и всё, зайка, — прохрипел он торжествующе, чувствуя, что победа близко. — Не надо было сопротивляться. Папочка лучше знает. Сейчас мы всё оформим…
Он уже видел край светящегося экрана. Видел, что сообщение висит в шторке уведомлений. Ему оставалось только вырвать гаджет окончательно.
Но он забыл, что загнанная в угол жертва способна на поступки, которых от неё никто не ждет. Катя поняла, что силой телефон не удержать. Ей нужно было оружие посерьезнее. Ей нужно было ударить его туда, где у него не было защиты. В его самолюбие и в его ложь.
Она перестала сопротивляться физически, обмякла на секунду, позволив ему подумать, что она сдалась. Антон на мгновение ослабил давление, предвкушая триумф. И в эту секунду тишины, нарушаемую только их тяжелым дыханием, она набрала в грудь воздуха для последнего удара.
— Нет никакого контейнера, Антон! — выкрикнула она ему в лицо, и слова эти хлестнули сильнее пощечины. — Нет никаких запчастей! Димон твой — игроман, он неделю назад «Тойоту» матери в ломбард сдал! Я видела его фамилию в базе приставов! Ты хочешь взять миллион, чтобы он спустил его в автоматы?
Эти слова, брошенные с отчаянием загнанного зверя, на долю секунды парализовали Антона. Его рука, уже почти сомкнувшаяся на телефоне, замерла. В глазах, затуманенных алчностью и предвкушением легкой наживы, мелькнуло что-то жалкое, растерянное — так смотрит ребенок, которому сказали, что Деда Мороза не существует. Правда, которую он так старательно прятал за фасадом «деловых переговоров» и «серьезных схем», вырвалась наружу, уродливая и голая. Он знал. Где-то в глубине души он знал, что Димон — пустышка, что вся эта затея — бред, но признать это означало бы признать собственную никчемность.
— Заткнись! — взвизгнул он, приходя в себя. Ступор сменился яростью — горячей, слепой, разрушительной. — Ты врешь! Ты просто завидуешь! Дай сюда телефон, сука!
Он рванулся к ней, уже не разбирая дороги, опрокидывая табуретку. Но этой секунды замешательства Кате хватило. Пока он переваривал правду о своем дружке, её палец, дрожащий, но решительный, скользнул по экрану. Она не стала вводить код из эсэмэски. Она намеренно, три раза подряд, ввела неверный пароль от входа в приложение.
— На! — выдохнула она и сама швырнула телефон на стол.
Гаджет проскользил по липкой клеенке, ударился о сахарницу и замер, мигая серым уведомлением. Антон схватил смартфон трясущимися руками, едва не уронив его снова. Он тыкал в стекло грязным пальцем, пытаясь оживить систему, но банк был неумолим. На дисплее висела надпись: «Вход в личный кабинет заблокирован в целях безопасности. Обратитесь в отделение банка с паспортом».
— Ты… — прохрипел он, поднимая на жену взгляд, полный черной, беспросветной ненависти. — Ты что наделала?
Он медленно положил телефон, словно это была дохлая крыса. Катя вжалась спиной в холодильник, ожидая удара. Она знала этот взгляд — взгляд человека, у которого отобрали последнюю дозу. Но Антон не ударил её. Ему было мало причинить физическую боль — ему нужно было уничтожить мир вокруг себя, раз уж этот мир отказался плясать под его дудку.
С диким, утробным рыком, больше похожим на вой раненого животного, он схватил край кухонного стола и рванул его вверх. Столешница вздыбилась, опрокидывая всё, что на ней было. Грохот стоял невообразимый, казалось, рушатся стены дома. Тарелка с недоеденным ужином разлетелась вдребезги, осколки брызнули по линолеуму, как шрапнель. Сахарница раскололась, засыпая пол белым сладким снегом. Тот самый кредитный договор, который она подписала кровью и нервами, спланировал в лужу пролитого чая, мгновенно превращаясь в мокрую, грязную тряпку.
— Тварь! Ненавижу! — орал он, пиная перевернутый стол ногой. Деревянная ножка хрустнула и отломилась, обнажая дешевое ДСП. — Ты мне жизнь сломала! Ты всё испортила! Я мог быть человеком! Я мог вытащить нас из этого болота!
Он метался по тесной кухне, как ураган, круша всё, что попадалось под руку. Стул полетел в стену, оставив глубокую вмятину на обоях в цветочек. Банка с гречкой, сметенная с полки, взорвалась коричневым салютом, зерна застучали по полу, смешиваясь с сахаром и чаем. Он вымещал на вещах всю свою несостоятельность, всю свою боль неудачника, обвиняя в этом женщину, которая годами тащила его на себе, штопала дыры в бюджете и закрывала глаза на его безумства.
Катя стояла в углу, не шевелясь. Она не плакала. Слез не было — они высохли где-то внутри, выжженные адреналином. В груди, там, где раньше жила любовь, жалость, надежда и страх, теперь образовалась звенящая ледяная пустота. Она смотрела, как её муж, отец её детей, превращает их кухню в помойку, и чувствовала только холодное, брезгливое отчуждение. Он был жалок. И страшен в своей жалости.
— Чтоб ты сдохла со своей экономией! — выплюнул Антон, тяжело дыша. Он стоял посреди разгрома, опустив руки, взлохмаченный, с безумными глазами. — Живи теперь на свои копейки. Я пальцем не пошевелю. Сама будешь разгребать это дерьмо. Сама плати за коммуналку, сама одевай детей. Я умываю руки!
Он пнул осколок тарелки, который со звоном отлетел под холодильник, и, не глядя на жену, вышел из кухни. Через секунду хлопнула входная дверь — так сильно, что посыпалась штукатурка. Наступила тишина. Вязкая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь капаньем воды из крана, который он, видимо, задел в приступе ярости.
Катя медленно сползла по стенке на пол. Ноги не держали. Она сидела прямо на холодном линолеуме, среди осколков, рассыпанной крупа и липких луж. Ей не хотелось убирать. Не хотелось вставать. Не хотелось думать о том, куда он пошел и вернется ли.
Она подняла с пола свой телефон. Экран треснул еще сильнее — паутина трещин перечеркнула счастливую заставку, где они вчетвером улыбались на каком-то празднике пару лет назад. Она посмотрела на заблокированное банковское приложение и впервые за этот бесконечный вечер криво, болезненно усмехнулась.
Денег не будет. Не будет Мальдив, не будет «Лексуса», не будет красивой жизни. Но и нового миллионного долга тоже не будет. Она спасла их от долговой ямы, но при этом окончательно похоронила свою семью.
Это была не победа. Победы выглядят иначе. Это было тяжелое, мрачное перемирие на дымящихся руинах. Впереди была неизвестность, развод, алименты, которые он, конечно же, платить не будет, и долгие вечера в одиночестве. Но сейчас, сидя на полу разгромленной кухни, она чувствовала странное облегчение. Она впервые за много лет сказала «нет». И мир не рухнул. Рухнул только стол, да рассыпалась гречка. А она — осталась.
Катя глубоко вздохнула, вытерла тыльной стороной ладони сухие глаза и потянулась за веником. Жизнь продолжалась, и кому-то нужно было убрать этот хаос, пока не проснулись дети…
