— Наконец-то домой…
Тяжёлая стеклянная дверь офисного центра поддалась с трудом, выпустив Ольгу в промозглый осенний вечер. Холодный ветер тут же швырнул в лицо горсть мелкой, ледяной изморози, заставив поглубже укутаться в воротник бежевого кашемирового пальто. После десятичасового марафона с квартальными отчётами, цифрами, которые до сих пор плясали перед глазами, и бесконечным гулом кондиционеров, единственным её желанием было добраться до машины. Включить подогрев сиденья, отгородиться от мира тонированным стеклом и просто посидеть в тишине минут десять, прежде чем трогаться с места.
Ольга сделала глубокий вдох, пытаясь выветрить из лёгких запах офисной пыли и остывшего кофе, и направилась к парковке. Стук каблуков по мокрому асфальту отзывался в висках тупой, ноющей болью. Она уже достала ключи, нащупывая большим пальцем кнопку разблокировки дверей, как вдруг сбоку, от соседнего ряда машин, отделилась тёмная, сутулая тень.
— А ты неплохо упаковалась, Оленька. Пальто, смотрю, фирменное, сумка кожаная, морда сытая. А бывший муж, значит, должен бычки у метро собирать? Несправедливо это. Не по-людски.
Ольга вздрогнула, но не от испуга, а от резкого, тошнотворного запаха, который ударил в нос быстрее, чем она успела разглядеть говорившего. Это была смесь дешёвого, едкого табака, застарелого пота и тяжелого, кислого перегара — того самого, который пропитывает человека насквозь после многодневного запоя. Она медленно повернула голову.
Вадим стоял, привалившись бедром к капоту чужой «Тойоты», и ухмылялся. Той самой мерзкой, кривой ухмылкой, которую она терпела десять лет и которую надеялась больше никогда не увидеть. За полгода, прошедшие с их последней встречи в ЗАГСе, он изменился разительно, но не в лучшую сторону. Лицо его отекло и приобрело землисто-серый оттенок, под глазами залегли глубокие, фиолетовые мешки, а некогда модная стрижка превратилась в сальные, торчащие в разные стороны патлы. На нём была куртка, которую Ольга покупала ему года три назад — теперь она лоснилась от грязи на манжетах и воротнике, а молния расходилась на животе, открывая вид на растянутую футболку с пятнами неизвестного происхождения.
— Чего тебе надо, Вадим? — голос Ольги прозвучал сухо и устало. Она не собиралась устраивать сцен, она просто хотела домой. — Мы всё выяснили. Уходи.
Вадим хрипло хохотнул, оттолкнулся от машины и сделал шаг ей навстречу, перегораживая путь к водительской двери. Его движения были дёргаными, лишёнными прежней уверенности, но в глазах горел недобрый, мутный огонёк.
— Выяснили? Это ты так думаешь, что выяснили, — он сплюнул прямо под ноги Ольге, едва не попав на её замшевые ботильоны. — Ты думаешь, штамп в паспорте поставила, квартирку себе отжала и всё? Свободна, как ветер в поле? А про компенсацию ты не подумала?
— Какую ещё компенсацию? — Ольга брезгливо поморщилась, делая шаг назад, чтобы увеличить дистанцию. Вонь от него становилась невыносимой. — Квартира была моей ещё до брака, Вадим. Ты в ней только прописан был, и то временно. А пил ты на свои, пока я ипотеку закрывала. Отойди, я спешу.
— Спешит она… — протянул он, демонстративно оглядывая её с ног до головы, задерживая взгляд на сумке и золотых серьгах. — Ты посмотри на себя. Королева. А кто тебя такой сделал? Я. Я на тебя десять лет жизни убил! Пока ты карьеру свою строила, по курсам бегала, начальникам улыбалась, кто дома сидел? Кто тыл обеспечивал?
Ольга с трудом сдержала нервный смех. «Тыл», о котором он говорил, заключался в пролёженном диване, горах немытой посуды и вечном нытье о том, что мир его не ценит.
— Ты не тыл обеспечивал, Вадим, ты деградировал, — холодно отрезала она, перекладывая папку с документами в другую руку, чтобы освободить правую — на всякий случай. — Ты не работал последние пять лет. Ты жил за мой счёт, ел за мой счёт и пил, кстати, тоже за мой счёт. Я тебе ничего не должна. Убирайся.
Вадим вдруг перестал ухмыляться. Его лицо исказилось злобой, он шагнул вплотную, нарушая все мыслимые границы. Ольга почувствовала тепло его смрадного дыхания на своём лице.
— Не должна, говоришь? — зашипел он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты меня использовала. Выжала, как лимон, молодость мою забрала, а теперь выкинула, как мусор? Я из-за тебя, может, человеком не стал! Ты меня своей правильностью душила! А теперь ты в шоколаде, а я на съёмной хате с тараканами доширак жру? Гони бабки, Оля.
— Какие бабки? Ты в своём уме? — Ольга попыталась обойти его, но он ловко сместился, снова преграждая ей путь своим грузным телом.
— Полтинник, — быстро сказал он, называя сумму так, словно давно её обдумал. — Пятьдесят тысяч рублей. Прямо сейчас. Переводом или налом, мне без разницы. Это мне на первое время. Зубы полечить, одежду купить, чтобы на собеседование сходить. Ты же хочешь, чтобы бывший муж человеком стал? Вот и вложись. Считай это благотворительностью. Или алиментами на мою сломанную психику.
Ольга смотрела на него и не узнавала человека, которого когда-то, кажется, любила. Перед ней стояло существо, полностью лишённое достоинства, готовое унижаться и вымогать, лишь бы не брать ответственность за собственную жизнь.
— Я не дам тебе ни копейки, — твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в мутные зрачки. — Иди работай. Грузчики требуются везде. Дворы мести иди. Хоть какая-то польза от тебя будет. А спонсировать твою пьянку я не собираюсь. Всё, разговор окончен.
Она решительно двинулась к машине, намереваясь просто оттолкнуть его, если потребуется. Но Вадим, поняв, что привычная схема давления на жалость не сработала, резко сменил тактику. Его рука, грязная, с обкусанными ногтями, метнулась вперёд и больно перехватила её локоть, сжав его, как тисками.
— Стоять! — рявкнул он, и маска обиженного неудачника слетела с него окончательно, обнажив оскал загнанного зверя. — Куда собралась? Я не договорил. Думаешь, я просто так уйду? Ты меня знаешь, Оля. Я своё возьму. Не мытьём, так катаньем. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Очень по-плохому.
Боль от его хватки была резкой и отрезвляющей, мгновенно выбив из головы остатки рабочей усталости. Пальцы Вадима, жесткие и цепкие, впились в предплечье через плотную ткань кашемирового пальто, сминая дорогой материал. Ольга дернулась, попыталась вырвать руку, но Вадим лишь сильнее сжал пальцы, и в этом жесте не было ничего от того безвольного пьяницы, которым он казался секунду назад. Сейчас в нём проснулась та самая агрессивная, тупая сила, которая часто заменяет аргументы людям, достигшим дна.
— Отпусти! — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от его близости. — Ты мне синяки оставишь! Совсем рехнулся? Здесь камеры кругом!
— Плевать мне на камеры, — Вадим резко дёрнул её на себя, заставляя пошатнуться на высоких каблуках и едва не упасть на мокрый асфальт. Теперь их лица были так близко, что Ольга могла рассмотреть каждую лопнувшую красную прожилку в его белках. — Ты меня слушать будешь, Оля. Внимательно слушать. Потому что если ты сейчас уедешь, я тебе такую жизнь устрою, что ты свои офисные отчёты в аду писать будешь.
Ольга замерла. Она знала этот тон. Раньше, когда они жили вместе, после этого тона обычно летела посуда в стену или кулак в дверь. Но тогда он был просто пьяным домашним тираном. Сейчас он был врагом, которому нечего терять.
— Чего ты хочешь? — спросила она тихо, стараясь не показывать страха, который ледяной змеёй пополз вдоль позвоночника. — Денег я тебе не дам. Это принцип.
Вадим оскалился, обнажая жёлтые зубы, и его лицо приняло выражение злого торжества.
— Принципы у неё… А у меня, Оленька, информация. Я ведь не поленился, я за тобой понаблюдал. Недельку, другую. Видел, с кем ты теперь катаешься. Серьёзный мужик, на «Гелендвагене» ездит. Андрей его зовут, да? Я слышал, как ты его окликала. Выглядит как человек, который не любит проблем и грязи. А ты у нас теперь вся такая чистая, белая и пушистая.
Ольга почувствовала, как сердце пропустило удар. Он следил за ней. Этот опустившийся, вонючий человек ходил за ней тенями, высматривал, запоминал. От одной мысли об этом ей захотелось пойти в душ и тереть кожу мочалкой до крови.
— Не смей к нему приближаться, — процедила она сквозь зубы. — Только попробуй. Он тебя в порошок сотрёт.
— Ой, да ладно! — Вадим тряхнул её руку, словно куклу. — Стереть-то, может, и сотрёт, но сначала выслушает. Мужики — они народ любопытный. Особенно когда дело касается прошлого их баб. А я ему такую историю расскажу, что он тебя сам из машины выкинет.
Он наклонился к самому её уху, и Ольга невольно отшатнулась, задерживая дыхание, чтобы не вдохнуть вонь его нечищеного рта.
— Я к нему подойду, — зашептал он быстро, захлёбываясь собственной злобой, — и скажу чисто по-мужски. Мол, брат, извини, но ты должен знать. Олька-то моя ко мне бегала. Месяц назад. Плакалась, что любви хочет, что с тобой скучно. Ну и переспали мы. По старой памяти. А потом она залетела. И аборт сделала. Втихаря от тебя, чтобы ты, лопух, не догадался, что ребенок не твой. Справку я, конечно, не покажу, но подробностей накидаю столько, что у него волосы дыбом встанут. Про родинку твою на бедре, про то, как ты стонешь… Поверит, Оля. Как миленький поверит. Потому что сомнение — это червь. Заведётся — не вытравишь.
Ольгу затрясло. Не от холода, а от омерзения. Это было настолько низко, настолько грязно, что на секунду у неё потемнело в глазах. Он бил по самому больному — по её надежде на нормальную семью, по доверию, которое они с Андреем выстраивали по крупицам.
— Ты мразь, — выплюнула она ему в лицо. — Какая же ты мразь, Вадим. Он тебе не поверит. Он знает, что мы с тобой не общаемся.
— А ты рискни, — ухмыльнулся он, чувствуя, что попал в цель. — Проверь крепость его чувств. Только вот я думаю, что такому солидному дяде не нужна баба с таким «шлейфом». Ему проще новую найти, без бывшего мужа-алкаша, который под окнами орёт, что она от него детей убивает. Представь картину: я прихожу к нему в офис или к его машине и начинаю этот цирк. Громко, с надрывом. Опозорю тебя на весь город.
Вадим ослабил хватку, но руки не убрал, продолжая контролировать её движения. Он наслаждался моментом. Впервые за долгое время он чувствовал власть над этой успешной, красивой женщиной, которая посмела жить лучше него.
— Пятьдесят тысяч, Оля, — повторил он жестко. — Это цена твоего спокойствия. Я забираю деньги и исчезаю. Еду в деревню к тётке, лечусь, просыхаю. Ты меня больше не увидишь. А если зажмёшь бабки — завтра же я найду твоего Андрея. Я номер его машины записал, пробил, где он работает. Мне терять нечего, я на дне. А тебе падать будет больно.
Ольга смотрела на него с ужасом и ненавистью. Она понимала, что он не шутит. Отчаяние и зависть сделали из него чудовище, способное на любую подлость ради бутылки и лёгких денег. Пятьдесят тысяч для неё не были критичной суммой, но отдать их значило признать поражение, поддаться шантажу, открыть ящик Пандоры. Сегодня он просит пятьдесят, завтра придёт за сотней, угрожая снова. Это болото, которое затянет её, если она сделает хоть шаг навстречу.
— Я сказала нет, — твёрдо произнесла она, хотя внутри всё дрожало. — Пусти руку. Сейчас же.
— Ах ты сука упёртая! — взревел Вадим. Его лицо налилось кровью, вена на лбу вздулась. Он с силой дёрнул её на себя, намереваясь, видимо, то ли ударить, то ли просто запугать окончательно. — Плати, кому сказал! Иначе я прямо сейчас твою тачку расхерачу!
Ольга вскрикнула от боли в плечевом суставе, попыталась ударить его сумкой, но он перехватил и вторую её руку, прижимая к машине. Ситуация выходила из-под контроля. Парковка была пуста, охранник сидел в будке с другой стороны здания и ничего не видел. Вадим, распалённый собственной безнаказанностью и близостью денег, уже не соображал, что творит.
— Пусти! — закричала Ольга, пытаясь вырваться. — Помогите!
— Ори, ори, — зашипел он, брызгая слюной. — Никто не услышит. Пока не переведёшь деньги, никуда ты не пойдёшь. Я тебе сейчас…
Внезапный резкий визг тормозов заставил его запнуться на полуслове. Звук был настолько близким и громким, что казалось, будто шины рвут асфальт прямо у них за спиной. Мощный свет светодиодных фар разрезал полумрак, ослепив обоих на мгновение. К бордюру, грубо нарушая разметку и едва не задевая бампер Ольгиной машины, подлетел огромный чёрный внедорожник. Дверь распахнулась ещё до того, как двигатель затих.
Андрей вышел из машины спокойно, даже буднично, будто приехал не на разборку, а за хлебом в магазин. Он не хлопал дверью, не бежал, размахивая кулаками. Он просто выпрямился во весь свой немалый рост, поправил воротник пальто и медленно направился к ним. В свете фар его фигура казалась огромной, монолитной глыбой, высеченной из гранита. Он был полной противоположностью дёрганому, сутулому Вадиму: уверенный шаг, тяжёлый, сканирующий взгляд и абсолютное, пугающее молчание.
Вадим, увидев соперника, инстинктивно разжал пальцы. Хватка на локте Ольги ослабла, и она тут же отшатнулась, прижимая ушибленную руку к груди. Бывший муж попытался сохранить лицо, натянуть обратно ту самую наглую ухмылку, но вышло жалко. Он вжал голову в плечи, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший школьник перед директором, но в глазах всё ещё плескалась пьяная, безрассудная злость.
— О, а вот и «папик» нарисовался, — хрипло каркнул Вадим, пытаясь голосом компенсировать страх. — Чего вылупился? У нас тут семейные разборки, не видишь? Мы с женой беседуем. Бывшей, но всё-таки родной человек. Так что садись в свой танк и вали, пока…
Он не договорил. Ольга, почувствовав за спиной присутствие Андрея, ощутила, как страх, сковывавший её последние десять минут, мгновенно трансформируется в ослепляющую, горячую ярость. Это была не истерика, это был взрыв парового котла, который сдерживали годами. Она видела перед собой не мужчину, с которым когда-то делила постель, а грязное, липкое пятно на своей жизни, которое смело угрожать её будущему.
Ольга шагнула вперёд, сокращая дистанцию, которую только что пыталась увеличить. Её лицо побелело, губы дрожали не от слёз, а от бешенства.
— Заткнись! — крикнула она так, что Вадим от неожиданности поперхнулся воздухом.
— Что ты сказала?! — только и успел выговорить он, как прошёл шок.
— Больше никогда не смей подходить ни ко мне, ни к моему дому! Ты мне больше не муж и ничего требовать больше не имеешь никакого права! Моя жизнь тебя больше не касается!
Её голос эхом отразился от бетонных стен офисного здания. Это был крик свободы, окончательный манифест, сжигающий последние мосты.
— Ты думаешь, ты можешь меня шантажировать? — продолжала она, наступая на него. — Думаешь, я буду трястись от твоих бредней? Да мне плевать, что ты там придумаешь! Ты — прошлое! Грязное, вонючее прошлое, от которого я отмылась! Я не дам тебе ни копейки, слышишь? Ни рубля! Сдохни от зависти, захлебнись своей желчью, но я больше не твоя кормушка!
Вадим опешил. Он привык видеть Ольгу терпеливой, молчаливой, несущей свой крест с покорностью ломовой лошади. Эта фурия, готовая вцепиться ему в глотку, была ему незнакома.
— Ты… ты как разговариваешь? — забормотал он, пятясь назад и упираясь спиной в зеркало заднего вида Ольгиной машины. — Я же по-человечески… Я же просто попросил…
В этот момент между ними выросла фигура Андрея. Он мягко, но настойчиво отодвинул Ольгу за свою спину, перекрывая ей обзор на бывшего мужа. Теперь перед Вадимом стояла стена. Андрей не стал ничего спрашивать у Ольги — одного взгляда на её побелевшее лицо и красные пятна на запястье ему было достаточно, чтобы понять расстановку сил.
Вадим попытался сделать шаг в сторону, чтобы обойти преграду, но Андрей зеркально повторил его движение, блокируя путь.
— Слышь, мужик, — Вадим попытался добавить в голос угрозы, но получилось визгливо. — Ты не лезь. Это наши дела. Она мне должна. Ты не знаешь её, она та ещё стерва. Аборт сделала, прикинь? От меня! Месяц назад! Я тебе как мужчине говорю, она тебя дурит!
Андрей молчал. Он смотрел на Вадима сверху вниз, разглядывая его с брезгливым любопытством, как энтомолог разглядывает навозного жука. В этом взгляде не было гнева, только холодная, расчётливая оценка: куда бить, если придётся, и сколько усилий для этого потребуется. Вадим почувствовал этот взгляд кожей. Ему стало неуютно, хмель начал стремительно выветриваться, уступая место животному ужасу.
— Чего молчишь? — нервно дёрнулся Вадим. — Я правду говорю! Она…
Андрей сделал всего один шаг вперёд. Короткий, резкий шаг, нарушающий личное пространство Вадима настолько грубо, что тот вжался поясницей в металл чужой машины. Запах дорогого парфюма и кожи смешался с вонью перегара.
— Ты закончил? — спросил Андрей. Его голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной ноты, но от этого баритона у Вадима внутри всё сжалось в ледяной комок.
— Я… ну… — Вадим попытался найти слова, но язык прилип к нёбу. Вся его бравада, весь его шантаж рассыпались в прах перед этой спокойной, подавляющей силой. Он привык воевать с женщинами, привык кричать и махать руками на кухне, но здесь, на холодной улице, перед этим мужчиной, он вдруг осознал свою ничтожность.
Андрей медленно поднял руку. Вадим дернулся, прикрывая лицо локтем, ожидая удара, но Андрей лишь оперся ладонью о крышу автомобиля, прямо над головой Вадима, отрезая ему путь к отступлению окончательно. Теперь бывший муж был в ловушке: сзади машина, спереди — широкая грудь соперника.
— Послушай меня внимательно, — произнёс Андрей, глядя прямо в переносицу Вадиму. — Я не буду разбираться, кто кому что должен. Мне это не интересно. Но я вижу, что ты напугал мою невесту. Я вижу синяки на её руке. И я слышу, как от тебя воняет ложью и дешёвой водкой.
Вадим попытался открыть рот, чтобы возразить, но Андрей чуть наклонился вперёд, и слова застряли в горле.
— Ты сейчас сядешь в автобус, в метро, поползёшь пешком — мне всё равно, — продолжал Андрей, чеканя каждое слово. — И исчезнешь. Навсегда. Потому что если ты ещё раз появишься на горизонте, если я увижу хотя бы тень твою рядом с Ольгой… разговор будет другим.
Вадим сглотнул вязкую слюну. Он хотел огрызнуться, хотел сказать, что у нас свободная страна и он имеет право ходить где хочет, но инстинкт самосохранения, дремавший под слоями алкоголя, вдруг завопил сиреной. Этот мужик не шутил. Он не собирался вызывать полицию или вести душеспасительные беседы. Он просто уничтожит его, как досадную помеху.
Андрей смотрел ему в глаза, не моргая, и в этом тяжелом, свинцовом взгляде Вадим прочитал свой приговор. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался до предела, став густым и вязким. Шум города, гудки машин, шаги прохожих — всё это отошло на второй план, исчезло, оставив их в вакууме, где существовало только право сильного.
— Ты меня услышал? — переспросил Андрей, понизив голос почти до шёпота, от которого у Вадима похолодело внутри. — Я не буду вызывать полицию, не буду писать заявления. Мне это не нужно. Я просто найду тебя. Город у нас маленький, а у меня длинные руки и очень плохая память на лица, но твоё я запомнил.
Вадим почувствовал, как по спине, прямо под пропитавшейся потом футболкой, скатилась ледяная капля. Его губы, еще недавно кривившиеся в наглой ухмылке, теперь побелели и мелко подрагивали.
— Еще раз увижу рядом с ней — переломаю ноги, — отчетливо, разделяя каждое слово, произнес Андрей. — Это не фигура речи. Это обещание. И это первое и последнее предупреждение. В следующий раз я говорить не буду. Я просто сделаю тебя инвалидом, и ни один врач тебя не соберет. Ты понял?
Вадим судорожно сглотнул. В горле першило от страха и унижения. Он привык давить на жалость, манипулировать чувством вины, пугать скандалами, но сейчас он столкнулся с бетонной стеной, пробить которую было невозможно. Его дешевый шантаж, его выдуманные истории про аборты — всё это рассыпалось в прах перед реальной физической угрозой. Он понял, что халява кончилась. Навсегда.
— Понял, — выдавил он из себя сиплым, чужим голосом, стараясь не смотреть на Ольгу, которая стояла чуть позади, скрестив руки на груди, словно отгораживаясь от всей этой грязи.
Андрей медленно, демонстративно убрал руку с крыши автомобиля, освобождая проход. Он не толкнул Вадима, не ударил, но этот жест был унизительнее любой пощечины. Он выпускал его, как выпускают пойманную крысу, которой брезгуют марать руки.
— Исчезни, — бросил Андрей, отворачиваясь, словно Вадим перестал для него существовать.
Вадим отлип от машины. Ноги его слушались плохо, колени предательски дрожали. Он сделал шаг в сторону, потом еще один, чувствуя на себе взгляды — презрительный Ольги и давящий, тяжелый взгляд Андрея. Злость, бессильная, черная злоба захлестнула его. Он проиграл. Он, считавший себя хозяином положения, уходит побитой собакой, без денег, без надежды на легкую наживу, униженный перед бывшей женой, которая теперь смотрела на него как на пустое место.
Отойдя на безопасное расстояние, метров на пять, Вадим вдруг остановился. Его натура, гнилая и мелочная, требовала хоть какого-то реванша, хоть последнего слова, которое оставило бы царапину на их глянцевом счастье. Он резко обернулся, и лицо его перекосило от ненависти.
— Да подавитесь вы! — заорал он, брызгая слюной, не заботясь о том, что на него оборачиваются редкие прохожие. — Живите, радуйтесь! Думаешь, ты, мужик, приз выиграл? Да она тебя так же выкинет, как меня, когда ты ей не нужен станешь! Она пустая, слышишь? Пустая баба! Снаружи блеск, а внутри — гниль!
Он сплюнул на асфальт густую, вязкую слюну, вкладывая в этот плевок всё своё презрение к их успешной жизни, к их чистой одежде, к их уверенности в завтрашнем дне.
— Чтоб вы сдохли со своими бабками! — выкрикнул он напоследок и, ссутулившись, быстро пошагал прочь, растворяясь в вечерних сумерках, сливаясь с серой массой толпы, становясь тем, кем он и был — тенью прошлого, которой нет места в настоящем.
Ольга стояла неподвижно, глядя ему вслед. Её трясло. Адреналин, который поддерживал её во время перепалки, схлынул, оставив после себя опустошение и гадливое чувство, будто её облили помоями. Она механически потерла рукав пальто, за который хватался Вадим, словно пытаясь стереть память о его прикосновении.
Андрей подошел к ней. Он не стал обнимать её, не стал говорить банальностей вроде «всё будет хорошо». Он понимал, что сейчас любые слова будут лишними и фальшивыми. Он просто достал пачку сигарет, хотя бросил полгода назад, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская дым в сырой воздух.
— Прости, — глухо сказала Ольга, не глядя на него. — Я не хотела, чтобы ты это видел. Это… это так унизительно.
— Унизительно — это быть им, — жестко ответил Андрей, глядя на тлеющий огонек сигареты. — А тебе стыдиться нечего. Но если он еще хоть раз появится на горизонте, Оля, я за себя не ручаюсь. Я не шутил насчет ног.
Ольга посмотрела на него. Лицо Андрея было каменным, челюсти сжаты. Она поняла, что этот вечер навсегда изменил что-то между ними. Розовые очки разбились. В их отношения вторглась грубая, уродливая реальность. Не было ни слез облегчения, ни благодарных поцелуев. Было только четкое осознание того, что прошлое никогда не умирает тихо. Его приходится убивать, вырывать с корнем, и руки при этом неизбежно пачкаются в крови и грязи.
— Поехали отсюда, — сказала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я хочу отмыться. Я хочу просто забыть этот день.
Андрей молча кивнул, выбросил недокуренную сигарету в урну и открыл перед ней дверь машины. В салоне пахло кожей и его парфюмом, но Ольге казалось, что запах дешевого табака и перегара всё еще преследует её, забиваясь в ноздри, оседая на волосах.
Они сели в машину. Андрей повернул ключ зажигания, мотор мощно зарычал, оживая. Ольга откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Между ними повисла тишина — не та уютная тишина, что была раньше, а тяжелая, плотная, наполненная невысказанными вопросами и осадком от чужой злобы. Скандал закончился, Вадим исчез, но ощущение, что они все перепачкались в чем-то мерзком, осталось висеть в воздухе, как запах гари после пожара.
Черный внедорожник резко сорвался с места, вливаясь в поток машин, оставляя позади пустую парковку и призрак человека, который только что окончательно и бесповоротно умер для Ольги…
