— Для кого ты так накрасилась?! Для своего начальника? Я же вижу, как ты на работу собираешься! Смывай всё немедленно, иначе я тебя никуда не выпущу! Ты замужняя женщина, а выглядишь как девка с трассы! — кричал муж на жену, и его голос, срывающийся на визгливые ноты, эхом отлетал от кафельных стен ванной комнаты.
Лена замерла, не донеся кисточку с тушью до ресниц. В зеркале отразилось её лицо: идеально ровный тон, подчеркнутые скулы и тот самый яблоком раздора ставший цвет помады — глубокий, благородный винный оттенок. Она медленно выдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах, и опустила руку. В отражении, за её спиной, стоял Вадим. Он вцепился руками в дверной косяк, словно пытался удержать падающий свод, и всем своим видом излучал рыхлую, неопрятную агрессию.
Его растянутая серая футболка, на которой расплывалось застарелое пятно от чего-то жирного, пузырилась на животе. Домашние штаны с вытянутыми коленями жалко висели на бедрах. От мужа пахло тяжелым сном, нечищеными зубами и той кислой злобой, которая копится в людях годами, прежде чем выплеснуться наружу. Этот запах резко контрастировал с тонким, прохладным ароматом её духов и свежестью дорогого крема.
— Вадим, сейчас семь тридцать утра, — произнесла Лена, не оборачиваясь. Она говорила тихо, но в маленьком помещении каждое слово звучало отчетливо, как удар молотка. — У меня совещание через полтора часа. Это не свидание, это совет директоров. Там будут акционеры. Я не могу прийти туда с «голым» лицом и в джинсах.
— Акционеры! — передразнил он её, скривив губы так, что обнажились десны. — Слова-то какие выучила. А полгода назад ты пеленки стирала и кашу варила, и ничего, нормальным человеком была. А теперь что? Посмотрите на неё! Бизнес-леди выискалась. Ты себя в зеркало видела? У тебя юбка трещит, так обтянула всё. Ты специально, да? Чтобы они там все слюни пускали?
Лена аккуратно закрыла тюбик с тушью. Щелчок пластика прозвучал неестественно громко в повисшей паузе. Она повернулась к мужу лицом. Вадим был ниже её на полголовы, когда она надевала каблуки, и этот факт, казалось, бесил его больше всего остального. Он чувствовал, как теряет контроль, как ускользает привычная власть, которую давал ему её декрет. Три года она была зависимой, домашней, удобной. Она просила деньги на колготки и отчитывалась за каждые сто рублей. Теперь же перед ним стояла чужая, красивая, пугающе уверенная в себе женщина, которая зарабатывала больше него.
— Юбка — часть делового костюма, который я купила на свои деньги, Вадим. И она не трещит, она сидит по фигуре, — Лена посмотрела ему прямо в глаза, стараясь не моргать. Внутри неё все сжималось от омерзения, смешанного с горькой обидой. Неужели этот визжащий, неухоженный мужчина — тот самый человек, за которого она выходила замуж? — Отойди, пожалуйста. Мне нужно взять сумку.
— Не отойду! — Вадим сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. Он навис над ней, пытаясь задавить массой, но добился лишь того, что Лена поморщилась от его запаха. — Ты никуда не пойдешь в таком виде. Я муж, и я запрещаю. Ты позоришь меня! Что соседи скажут? Что моя жена шастает на работу размалеванная, как клоун?
— Соседям плевать, Вадим. У всех своя жизнь. Это только тебе есть дело до цвета моих губ, — Лена попыталась протиснуться мимо него, но он грубо толкнул её плечом обратно к раковине.
Она ударилась бедром о фаянсовый край, острая боль прострелила ногу, но Лена не издала ни звука. Только губы сжались в тонкую линию.
— Не смей меня толкать, — процедила она.
— А ты не смей меня игнорировать! — заорал Вадим, и его лицо пошло красными пятнами. — Я вижу, как ты смотришь! Свысока! Думаешь, раз должность получила, так теперь королева? А кто тебя взял на эту должность, а? Кто? Старый хрыч, твой генеральный? Или молодой зам? Кому ты там глазки строила, пока я на заводе горбатился?
— Меня взяли за мозги и опыт, Вадим. То, чего тебе, видимо, не понять, — отрезала Лена. Она знала, что эти слова ударят больно, но сдерживаться сил уже не было. — И если ты сейчас же не прекратишь этот цирк, я просто уйду. Без завтрака, без разговоров.
— За мозги?! — он истерично хохотнул, и этот смех был похож на лай. — Не смеши меня! Баб на такие места берут только за одно. И ты, похоже, стараешься соответствовать. Эта помада… Она же вульгарная! Она кричит: «Возьми меня прямо на рабочем столе»! Ты мать! У нас дочь в соседней комнате спит, а ты тут стоишь, намалеванная, готовая хвостом крутить!
Он протянул руку и схватил с полочки под зеркалом её косметичку — стильную, кожаную, которую она купила с первой премии. Его пальцы сжались на мягкой коже, сминая её.
— Положи на место, — голос Лены стал ледяным. Впервые за утро в её взгляде мелькнула настоящая угроза. Не страх, не обида, а холодное предупреждение.
— А то что? — Вадим ухмыльнулся, чувствуя, что нащупал больное место. — Что ты сделаешь? Полицию вызовешь? На мужа? Из-за тряпок и мазилок? Давай, расскажи им, как муж-тиран не дает жене шлюхой наряжаться. Посмеемся вместе.
Он демонстративно потряс косметичкой перед её носом. Внутри глухо стукнулись тюбики и баночки. Вадим упивался моментом. Ему казалось, что он восстанавливает справедливость, возвращает всё на круги своя, где он — глава семьи, а она — послушная жена, чья красота должна принадлежать только ему, и то — в темноте под одеялом, чтобы никто не видел. Он не понимал, что с каждым словом, с каждым жестом он не возвращает её, а отталкивает так далеко, откуда уже не возвращаются.
— Вадим, — Лена сделала глубокий вдох, расправляя плечи под идеально скроенным пиджаком. — Я считаю до трех. Ты кладешь вещи и отходишь от двери. Раз.
— Ты мне еще условия ставить будешь? — взревел он, окончательно теряя остатки рассудка от её спокойствия. — Ну всё, доигралась, красавица.
Ситуация в тесной ванной накалилась до предела. Воздух стал густым и вязким, пропитанным ненавистью. Утренний свет, пробивавшийся из коридора, падал на перекошенное лицо Вадима, превращая его в маску безумия, и Лена с ужасающей ясностью поняла: разговоры закончились. Началась война.
Лена не стала ждать, пока он закончит свою тираду. Резким, неожиданно сильным для её комплекции движением она оттолкнула его локтем, воспользовавшись секундой его замешательства. Вадим, не ожидавший физического отпора, пошатнулся и ударился плечом о дверной косяк, выронив косметичку. Тюбики и карандаши с глухим стуком рассыпались по кафельному полу, но Лена даже не взглянула вниз. Она перешагнула через свой любимый тональный крем и выскочила в коридор, чувствуя спиной его тяжелое, сопящее дыхание.
Ей нужно было всего две минуты: надеть туфли, схватить пальто и выйти из этой душной квартиры, пропитанной запахом его неуверенности. Но Вадим оказался быстрее. Он метнулся наперерез, словно вратарь, защищающий ворота в финале чемпионата, и, раскинув руки в стороны, загородил собой входную дверь. Его лицо, красное и перекошенное, теперь было совсем близко, и Лена с отвращением заметила, как на его небритом подбородке дрожит капелька слюны.
— Куда?! — заорал он, и его голос сорвался на фальцет. — Я сказал, ты никуда не пойдешь в таком виде! Ты меня не слышишь? Ты оглохла от своей мании величия?
— Вадим, отойди от двери. Я серьезно, — Лена потянулась к вешалке, где висело её кашемировое пальто песочного цвета. Руки её не дрожали, но внутри всё сжалось в тугой ледяной ком. Она понимала, что каждое её спокойное движение, каждый её взгляд, полный холодного достоинства, бесит его сильнее любых оскорблений.
— Нет! — он ударил кулаком по двери, отчего ключи в замке жалобно звякнули. — Ты переоденешься! Сейчас же! Вон, иди в спальню! Там лежит твой нормальный свитер, серый, который мама подарила. И джинсы. Нормальные, широкие джинсы, а не это… не эта вторая кожа!
Лена на мгновение замерла, представив этот свитер. Бесформенный, колючий, покрытый катышками, который делал её похожей на уставшую серую мышь. Именно такой она была последние три года. Удобной. Безопасной. Никому не интересной. И именно такой он хотел видеть её снова — женщиной без возраста, без пола, без амбиций. Женщиной-функцией, чье единственное предназначение — обслуживать его эго.
— Я не надену этот свитер, Вадим. Он годится только полы мыть, — отчеканила она, надевая пальто. — Я иду на встречу с партнерами. Я не могу выглядеть как пугало, даже если тебе так спокойнее спать.
— Ах, пугало? — Вадим шагнул к ней, хватая за рукав пальто. Ткань натянулась. — Для тебя подарок матери — это пугало? Ты совсем совесть потеряла? Ты посмотри на себя! Ты же провоцируешь! Ты специально это делаешь, чтобы мужики на тебя оборачивались. Ты хочешь, чтобы я рогами потолок царапал? Признайся, у тебя кто-то есть! Для кого этот маскарад? Для кого эти каблуки?!
Он пнул носком своего стоптанного тапка её черные лакированные лодочки, стоявшие у пуфика. Туфля отлетела в сторону, ударившись о плинтус.
— У меня есть работа, Вадим. Работа, которая кормит нас обоих, пока ты третий месяц «ищешь себя», лежа на диване, — Лена вырвала рукав из его пальцев. — И эти туфли я купила на свою премию. Не смей их трогать.
— Да подавись ты своей премией! — взревел он, снова преграждая ей путь к обуви. — Деньги — это не всё! А честь семьи? А репутация? Ты замужняя баба, а выглядишь как дорогая содержанка! Снимай! Снимай это всё немедленно! Я муж, я имею право решать, в чем моя жена выходит из дома!
— Ты не имеешь права решать за меня ничего, кроме того, что тебе есть на ужин, — Лена наклонилась, подняла туфлю и начала обуваться. Она делала это медленно, демонстративно игнорируя его нависающую фигуру. — И если ты сейчас же не откроешь дверь, я уйду, и больше не вернусь.
Это была не пустая угроза, и Вадим это почувствовал. Но вместо того, чтобы остановиться, его страх трансформировался в слепую агрессию. Он не мог допустить, чтобы она победила. Не в его доме. Не в его правилах.
— Не вернешься? — он злорадно усмехнулся, глядя на неё сверху вниз. — Да кому ты нужна с прицепом? Думаешь, на работе тебя ждут? Им нужно только твое тело, пока оно еще не совсем обвисло. А я тебя любил любую! И в халате, и нечесаную! А ты… ты предательница!
Вадим резко нагнулся и выхватил из её рук сумочку. Лена даже не успела среагировать. Он прижал сумку к груди, словно трофей, и его глаза лихорадочно заблестели.
— Ключи здесь? И телефон? И пропуск твой драгоценный? — он потряс сумкой. — Ну всё. Теперь ты точно никуда не пойдешь. Будешь сидеть дома, пока дурь из башки не выветрится. Пока не станешь нормальной женой, а не этим… чучелом размалеванным!
— Отдай сумку, — голос Лены стал тихим и страшным. В нем звенела сталь. — Вадим, это уже не смешно. Это статья. Ограничение свободы.
— Плевать я хотел на твои статьи! — он расхохотался, и этот смех был полон отчаяния и злобы. — Ты моя жена! Моя! И ты будешь делать то, что я скажу! Марш в ванную смывать эту грязь с лица! Иначе я сам тебя умою. И поверь, тебе это не понравится.
Он швырнул сумку на пол, в дальний угол коридора, так, что из неё выкатился телефон. Лена дернулась было за ней, но Вадим схватил её за плечи и с силой встряхнул. Его пальцы больно впились в плечи через пальто, и в этот момент она увидела в его глазах абсолютную пустоту. Там не было мужа, не было отца её ребенка. Там был только маленький, испуганный тиран, готовый уничтожить всё вокруг, лишь бы не чувствовать себя ничтожеством.
— Ты никуда не пойдешь, — прошипел он ей в лицо, обдавая запахом несвежего вчерашнего ужина. — Пока не станешь прежней Леной. Моей Леной. Поняла?
В прихожей повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только его сиплым, прерывистым дыханием. Казалось, воздух сгустился настолько, что его можно было резать ножом. Лена чувствовала, как его пальцы сжимаются на её плечах всё сильнее, причиняя острую боль, но она даже не поморщилась. Она знала: стоит ей сейчас проявить слабость, пустить слезу или вскрикнуть — и он победит. Он упивался бы её страхом, как вампир кровью. Поэтому она смотрела на него сухими, широко открытыми глазами, в которых читалось лишь ледяное презрение.
Она смотрела сквозь него, словно он был прозрачным, словно он был досадной помехой, вроде сломанного турникета в метро, а не мужчиной, с которым она прожила пять лет. И этот взгляд — взгляд чужой, успешной, недосягаемой женщины, которая переросла его на две головы, — стал для Вадима последней каплей.
Он вдруг отчетливо осознал, что теряет её. Не в том смысле, что она уйдет к другому, а в том, что она уже ушла — ментально, эмоционально. Она была здесь, в его руках, но в то же время находилась где-то там, в своем сияющем офисе, среди людей, которые её уважали. Его физическая сила больше не имела власти над её духом. Она не боялась его криков, не боялась его рук.
Это осознание ударило ему в голову, как дешевый спирт. Если он не может сломать её волю, если не может заставить её смыть макияж добровольно, он уничтожит сам источник её уверенности. Он уничтожит инструменты, с помощью которых она, по его мнению, превращалась из «его Лены» в эту холодную стерву.
Его взгляд метнулся в дальний угол коридора, туда, где в полумраке лежала отброшенная им сумка. Зрачки расширились, в них плеснулось что-то темное, первобытное, похожее на вдохновение безумца, нащупавшего болевую точку жертвы.
— Ах, ты молчишь? — прошептал он, и улыбка, скривившая его губы, не предвещала ничего хорошего. Она была страшнее крика. — Думаешь, ты выше этого? Думаешь, если нацепила дорогую тряпку и накрасила рот, то стала неуязвимой? Королева, да?
Лена почувствовала, как его хватка на плечах ослабевает, но напряжение в комнате только возросло. Это было затишье перед настоящей бурей. Вадим медленно разжал пальцы, словно брезгуя касаться её пальто, и сделал шаг назад. Его лицо дергалось в нервном тике.
— Ну что ж… — протянул он с зловещей вежливостью, не сводя глаз с сумки. — Раз ты не хочешь по-хорошему, будем лечить твою звездную болезнь радикально. Сейчас мы проверим, чего ты стоишь без своей раскраски. Без этой маски, за которой ты прячешься от мужа.
Он резко развернулся к углу коридора, и Лена, проследив за его взглядом, вдруг поняла, что он задумал. Холодная волна ужаса, которого она так старательно избегала, все-таки коснулась её спины. Она поняла, что сейчас он перейдет черту, из-за которой возврата уже не будет.
Вадим отпустил её плечи, но не отступил. Его грудь тяжело вздымалась, словно он только что пробежал марафон, а взгляд лихорадочно метался по коридору, выискивая новую жертву для своей неуемной злобы. Ему было мало её испуга, которого, к его бешенству, он так и не увидел. Ему нужно было действие, что-то материальное, что можно сломать, разорвать, уничтожить, чтобы доказать свою власть.
— Ах, ты молчишь? — прохрипел он, и в уголках его рта выступила белая пена. — Ты думаешь, ты выше этого? Думаешь, я шучу? Ну, смотри. Смотри внимательно, Лена! Я сейчас избавлю тебя от искушения. Я сделаю так, чтобы тебе нечем было малевать свое лицо для чужих мужиков!
Он метнулся к сумке, которую минуту назад швырнул в угол. Резким движением, от которого жалобно затрещала кожа, он перевернул её вверх дном. На грязный коврик у входной двери, вперемешку с уличной пылью, посыпалось всё содержимое: ключи, кошелек, влажные салфетки и та самая злополучная косметичка, чудом уцелевшая после падения в ванной.
Вадим рухнул на колени прямо на пол, не замечая грязи. Он напоминал безумного золотоискателя, который в куче мусора ищет не самородки, а повод для ненависти. Его трясущиеся пальцы вцепились в молнию косметички. Вжик — и звук расстегивающегося замка прозвучал как надрыв ткани.
— Вадим, не смей, — тихо произнесла Лена. Она стояла неподвижно, прижавшись спиной к двери, и с ужасом наблюдала за этим спектаклем одного актера. Это были не просто вещи. Это были её маленькие символы возвращения к жизни, её инструменты уверенности, купленные на первые заработанные деньги.
Но он уже не слышал. Он выхватил тяжелую стеклянную баночку с тональным кремом — люксовым, дорогим, который она выбирала полчаса в магазине.
— Вот это! — заорал он, поднимая баночку над головой. — Штукатурка! Чтобы скрыть, что ты стареешь? Чтобы казаться лучше, чем ты есть? Не нужна она тебе!
С глухим, влажным хрустом стекло встретилось с ламинатом. Баночка не разбилась сразу, она треснула, и густая бежевая масса брызнула во все стороны, испачкав ворс ковра и низ его треников. Вадим довольно хмыкнул, увидев результат, и схватил пудреницу.
— А это что? Пудра? Чтобы носик не блестел перед начальником? — он с силой ударил пластиковой коробкой о пол. Крышка отлетела, зеркальце внутри разлетелось на мелкие осколки, а прессованная пудра превратилась в облако мелкой пыли, которое тут же осело на его потных руках и лице, делая его похожим на злого клоуна.
Лена почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Ей казалось, что он ломает не пластик и стекло, а её кости. Каждая разбитая вещь отзывалась в ней тупой болью. Но она не двинулась с места, понимая: если она сейчас вмешается, он ударит её. В его глазах не было человека, там плескалась только черная, вязкая ярость.
— И тени твои блядские! — Вадим уже вошел в раж. Он крушил всё подряд: ломал карандаши для глаз пополам, как сухие ветки, выдавливал дорогой консилер на пол и растирал его пяткой, превращая коридор в сюрреалистическое полотно из цветной грязи. — Не будет этого! Ничего не будет! Будешь ходить как нормальная баба, умытая и скромная! Я выбью из тебя эту дурь!
В воздухе повис тошнотворный запах смеси духов, косметических отдушек и мужского пота. Вадим тяжело дышал, его руки были перепачканы в черном грифеле, розовых румянах и бежевом креме. Но он искал главное. Его взгляд упал на золотистый футляр, который откатился к плинтусу. Та самая помада. Винная. Вызывающая.
Он потянулся к ней, схватил её всей ладонью, сжав так, что костяшки побелели. Медленно поднялся с колен, держа помаду перед собой, как улику в суде.
— Вот она, — прошипел он, глядя Лене прямо в глаза. — Причина всех бед. Ты думаешь, я не понимаю? Красные губы — это сигнал. Это вывеска: «Свободна». Но ты не свободна, Лена! Ты моя!
Он сорвал колпачок. Выкрутил стержень до самого конца. Темно-бордовый столбик помады выглядел идеально ровным, совершенным на фоне хаоса вокруг.
— Вадим, это стоит три тысячи, — сказала Лена ледяным тоном, в котором сквозило уже не предупреждение, а констатация его ничтожности.
— Да хоть миллион! — рявкнул он.
Он резко подошел к стене, оклеенной светлыми обоями, и с силой вдавил помаду в бумагу. Стержень сломался у основания, но Вадим не остановился. Он начал размазывать жирную, яркую массу по стене, оставляя уродливые, кроваво-красные полосы. Он писал этой помадой свой манифест ненависти, уничтожая уют их прихожей.
— Вот тебе красота! — орал он, растирая помаду пальцами по обоям. — Нравится? Красиво? Это цвет твоей совести, Лена! Грязный, дешевый цвет! Теперь у нас дома будет такой дизайн, раз тебе так нравится этот оттенок!
Помада кончилась, оставив на стене бесформенное бордовое пятно, похожее на открытую рану. Вадим швырнул пустой золотой футляр в Лену. Он ударился ей в грудь и упал под ноги, но она даже не моргнула.
— Теперь ты доволен? — спросила она. Голос её был сухим, лишенным эмоций, словно выжженная земля. — Ты уничтожил всё, что мог. Ты победил тюбики и баночки. Герой.
Вадим стоял посреди разгрома, тяжело дыша, его руки были в красных разводах, словно в крови. Он ожидал слез, истерики, мольбы остановиться. Он ждал, что она бросится собирать осколки, будет плакать над испорченными вещами. Но она стояла и смотрела на него так, как смотрят на раздавленное насекомое — с брезгливостью и пониманием, что это нужно просто убрать. И это спокойствие пугало его до дрожи в коленях. Он вдруг осознал, что только что, собственными руками, размазал по стене не просто помаду, а остатки их брака.
— Я еще не закончил, — пробормотал он неуверенно, но запал уже прошел. Он огляделся, понимая, что уничтожать больше нечего. Пол был усеян осколками и пятнами, стена испорчена, а Лена… Лена была всё такой же недосягаемой в своем бежевом пальто, которое он так и не смог заставить её снять.
— Нет, Вадим, — сказала она, делая шаг к двери и наступая дорогим туфлем прямо в лужицу тонального крема. Хрустнуло стекло под подошвой. — Ты закончил. Абсолютно всё.
Лена стояла посреди коридора, который напоминал поле битвы, усеянное останками её женственности. Под подошвой её туфель противно хрустело стекло от баночки с тональным кремом, а в воздухе висел тяжелый, удушливый запах смеси пудры и мужского пота. Она смотрела на Вадима, и в этот момент произошло то самое страшное, что может случиться в браке: она увидела его без фильтров любви, привычки или жалости. Перед ней стоял не муж, не партнер, а жалкий, вспотевший мужчина в грязных трениках, с руками, перепачканными красной помадой, словно кровью. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а глаза бегали, пытаясь найти хоть какое-то оправдание своему безумию, но натыкались только на холодную пустоту её взгляда.
— Ну что? — прохрипел Вадим, вытирая ладони о штаны и оставляя на серой ткани жирные бордовые полосы. — Добилась своего? Нравится тебе такой пейзаж? Это ты виновата. Ты меня довела. Я просил по-хорошему.
Лена молча наклонилась. Вадим дернулся, ожидая, что она бросится убирать, начнет ползать по полу, собирая осколки, как делала это раньше, пытаясь сгладить углы. Но она лишь подняла свой телефон, валявшийся у плинтуса. Экран загорелся холодным светом — уведомление от такси. «Машина ожидает». Она смахнула пыль с дисплея большим пальцем, не обращая внимания на то, что испачкала перчатку.
— Ты слышишь меня?! — заорал он, но в его голосе уже не было прежней силы. Там звенел страх. Страх от того, что привычные рычаги давления больше не работают. — Ты сейчас никуда не поедешь! Ты останешься здесь и будешь всё это убирать! Ты устроила этот срач, тебе и разгребать!
— Я вызвала такси три минуты назад, пока ты уничтожал обои, — произнесла Лена абсолютно ровным голосом. В ней что-то щелкнуло и умерло. Не было ни обиды, ни желания плакать, ни даже злости. Была только кристальная ясность: она живет с врагом. С человеком, который ненавидит её успех больше, чем любит её саму.
Она переступила через раздавленный тюбик консилера, из которого, как червяк, вылезла бежевая паста, и направилась к выходу. Вадим, осознав, что она действительно уходит, метнулся к двери, пытаясь перекрыть ей путь своим телом. Но теперь он выглядел не угрожающе, а смешно и жалко.
— Ты не выйдешь отсюда! — он растопырил руки, пачкая дверной косяк остатками косметики. — Я сказал, ты останешься дома! Ты жена, твое место здесь! Если ты сейчас переступишь этот порог, можешь не возвращаться! Слышишь? Я сменю замки! Я вышвырну твои шмотки с балкона!
Лена остановилась в шаге от него. Она посмотрела на его перекошенное лицо, на капельки слюны в уголках рта, на безумные глаза. Ей стало физически противно находиться с ним в одном замкнутом пространстве.
— Вадим, посмотри на себя, — тихо сказала она, и в её голосе было столько брезгливости, что он невольно опустил глаза. — Ты стоишь в грязных трусах, весь в моей косметике, и орешь на женщину, которая тебя содержит. Ты не мужчина. Ты просто истеричка.
Эти слова ударили его сильнее пощечины. Он открыл рот, хватая воздух, пытаясь найти ответ, который ужалил бы её побольнее, но не находил.
— Отойди, — скомандовала она. Не попросила, а приказала. — Иначе я выйду через тебя.
— Да кому ты нужна?! — взвизгнул он, отступая на шаг, словно обжегшись о её ледяной тон. — Вали! Вали к своему начальнику! Пусть он тебя такую любит! Но учти, домой я тебя не пущу! Приползешь еще, будешь в ногах валяться, прощения просить!
Лена взялась за ручку двери. Металл холодил ладонь, напоминая о том, что снаружи есть другой мир — нормальный, деловой, где люди решают проблемы словами, а не истериками.
— Я не приползу, Вадим. Я приеду. Но не одна, а с грузчиками, — она открыла дверь. Свежий воздух из подъезда ворвался в прокуренную квартиру, смешиваясь с химическим запахом разгрома. — Я заберу свои вещи и вещи дочери. А ты можешь оставить себе этот свитер. И эти обои. Они тебе очень подходят.
— Только попробуй забрать ребенка! — заорал он ей в спину, высунувшись на лестничную площадку. — Я тебе устрою! Я всем расскажу, какая ты шлюха!
Лена не обернулась. Она нажала кнопку лифта, и двери кабины открылись почти мгновенно, словно спасительный портал. Она вошла внутрь, нажала кнопку первого этажа и посмотрела в зеркало лифта. На неё глядела красивая, ухоженная женщина в дорогом пальто. Да, в её глазах была усталость, но там больше не было страха.
Двери лифта начали закрываться, отсекая вопли Вадима, который продолжал орать на весь подъезд, выплескивая свою бессильную ярость в пустоту.
— Ты никто без меня! Слышишь? Никто! — донеслось сверху, прежде чем кабина поехала вниз.
Лена достала из кармана влажную салфетку и брезгливо вытерла руку, которой касалась дверной ручки. Ей казалось, что на коже осталась грязь от его присутствия. Выйдя из подъезда, она увидела желтое такси. Водитель, пожилой мужчина с добрым лицом, открыл ей дверь.
— Доброе утро. На работу? — спросил он, улыбаясь.
— Доброе, — ответила Лена, садясь на заднее сиденье. — Да. На работу. И, пожалуйста, побыстрее.
Машина тронулась, унося её прочь от дома, который за одно утро перестал быть домом. Она не плакала. Она достала зеркальце — то единственное, что уцелело в кармане пальто, — и проверила макияж. Помада лежала идеально. Тот самый винный цвет, цвет свободы и войны, которую она сегодня выиграла, просто перестав в ней участвовать.
В квартире наверху Вадим стоял посреди коридора, глядя на закрытую дверь. Вокруг него валялись осколки чужого успеха, который он так и не смог простить. Он пнул остатки пудры, подняв облако пыли, и в наступившей тишине вдруг отчетливо понял: она не вернется. И этот скандал был не воспитательной мерой, а финальным аккордом, после которого наступает тишина. Мертвая, одинокая тишина…
