— До свадьбы ты клялся, что хочешь детей! А теперь говоришь, что ты всё обдумал ещё раз и не готов к детям? Ты пять лет крал мое время, надеясь, что я передумаю? Это подло! Я найду мужчину, который не врет мне в лицо ради удобного быта!
Ольга произнесла эти слова не громко, не срываясь на визг, но каждый звук падал в пространство гостиной тяжелой свинцовой дробью. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке плотный конверт из клиники репродуктологии. Бумага уже успела стать влажной от её ладони. Внутри лежало заключение, которое должно было стать радостной вестью или поводом для беспокойства, но стало приговором их браку. Она смотрела на мужа, и привычная картинка родного человека распадалась на пиксели, открывая что-то чужое и пугающее.
Максим сидел в своем любимом кресле-реклайнере, вытянув ноги в дорогих домашних лоферах. На коленях у него лежал ноутбук, на экране которого ползли разноцветные графики биржевых котировок. Он даже не поднял головы на её слова, лишь слегка дернул уголком рта, словно отгонял назойливую муху. Вся его поза выражала скуку человека, которого отрывают от управления вселенной ради какой-то мелкой бытовой неурядицы.
— Оля, сбавь обороты, — лениво протянул он, не отрываясь от монитора. Его пальцы продолжали порхать над клавиатурой. — Я просил не устраивать разборки по вторникам. У меня закрытие позиций, рынок штормит. Твои биологические часы тикают громче, чем уведомления от брокера, и это начинает раздражать.
— Раздражать? — Ольга швырнула конверт на стеклянный столик. Он проскользил по идеальной поверхности и ударился о край ноутбука. — Я сегодня была у врача, Максим. В третий раз за месяц. Мне делают УЗИ, берут кровь литрами, проверяют проходимость труб. Это больно и унизительно. А врач смотрит на меня и спрашивает: «Где ваш супруг? У вас всё идеально, Ольга Викторовна. Проблема не в вас». А супруг сидит дома и играет в молчанку.
Максим наконец-то соизволил оторваться от работы. Он медленно закрыл крышку ноутбука, снял очки в тонкой оправе и потер переносицу. Его взгляд был чистым, ясным и абсолютно пустым. В нем не было ни капли сочувствия, ни тени вины. Так смотрят на сломавшийся тостер, который вдруг перестал выдавать хрустящий хлеб.
— Я не играю в молчанку, — спокойно ответил он, беря со стола чашку с остывшим кофе. — Я просто ждал, когда у тебя пройдет этот приступ гнездования. Я надеялся, что мы переросли этот этап. Оля, посмотри вокруг. Мы живем в раю. Сто сорок квадратов в центре, дизайнерский ремонт, ни пылинки, ни соринки. Тишина. Покой. Зачем нам всё это портить?
— Портить? — переспросила она, чувствуя, как внутри разливается холод. — Пять лет назад, когда ты делал мне предложение на набережной, ты говорил другое. Ты говорил: «Я хочу дом, полный смеха, хочу сына, чтобы учить его играть в футбол». Ты врал?
Максим сделал глоток кофе и поморщился. Напиток был холодным, но он проглотил его, не сводя с жены пристального взгляда.
— Я занимался маркетингом, — жестко ответил он. — Называй это как хочешь: ложь, хитрость, стратегия продаж. Если бы я тогда, на набережной, сказал тебе правду — «Оля, я хочу жить для себя, тратить деньги на машины и отдых, а детей терпеть не могу», — ты бы взяла кольцо? Нет. Ты бы развернулась и ушла искать какого-нибудь «семейного» с ипотекой на окраине и мечтами о даче. А мне нужна была ты. Твоя внешность, твой вкус, то, как ты организуешь пространство. Ты — идеальная жена для статусного мужчины. Но у тебя был этот… дефект. Одержимость материнством.
Ольга слушала его и не верила своим ушам. Воздух в квартире, всегда казавшийся ей свежим благодаря сложной системе очистки, вдруг стал спертым. Ей не хватало кислорода. Человек, с которым она делила постель, с которым планировала старость, сейчас признавался, что вся их совместная жизнь была построена на холодном расчете. Он просто сказал то, что нужно было сказать, чтобы получить желаемый «актив».
— Ты называешь желание иметь ребенка дефектом? — тихо спросила она. — Ты пять лет смотрел, как я пью гормоны? Как я плачу над отрицательными тестами? Ты гладил меня по голове и говорил: «Ничего, малыш, в следующий раз получится». А сам знал, что не получится? Потому что ты делал всё, чтобы не получилось?
— Я надеялся, что ты повзрослеешь, — Максим встал с кресла и прошелся по комнате, заложив руки в карманы брюк. — Я думал, пару лет комфортной жизни выбьют из тебя эту дурь. Ты ездишь на новой машине, отдыхаешь на лучших курортах, не считаешь деньги в супермаркете. Я дал тебе жизнь, о которой мечтают миллионы. Неужели этого мало? Неужели тебе обязательно нужно превратиться в уставшую тетку с коляской, чтобы почувствовать себя полноценной?
Он остановился напротив неё, возвышаясь своей уверенностью и правотой. Для него этот разговор был просто неприятной необходимостью, коррекцией курса, которую нужно провести, чтобы всё вернулось на круги своя. Он искренне не понимал, почему она не ценит то, что имеет.
— Ты не дал мне жизнь, Максим, — голос Ольги стал тверже. — Ты законсервировал меня в своей золотой банке. Ты украл у меня возможность выбора. Если бы ты сказал правду пять лет назад, я бы ушла. Мне было бы больно, но я бы ушла. А сейчас мне тридцать четыре. И ты стоишь тут и говоришь мне, что я должна быть благодарна за то, что ты меня использовал?
— Не использовал, а оберегал, — поправил он менторским тоном. — Я оберегал твою фигуру, твои нервы и наш брак. Дети убивают отношения, Оля. Это факт. Посмотри на наших друзей. Ивановы развелись через год после родов. Петровы живут как соседи, ненавидя друг друга. А мы? У нас страсть, у нас интересы, у нас свобода. Я пытался спасти нас от бытовой ямы, в которую ты так рвешься прыгнуть.
Максим подошел к окну и посмотрел на вечерний город. Огни мегаполиса отражались в стекле, смешиваясь с его равнодушным отражением. Он был уверен в своей победе. Он считал, что логика и комфорт всегда побеждают эмоции.
— Значит, ты всё решил за меня? — спросила Ольга в спину мужу.
— Я принял исполнительное решение как глава семьи, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Тема закрыта. Выброси эти анализы. Мы летим в Дубай через две недели, я уже забронировал отель. Купи себе что-нибудь красивое и успокойся. Я не готов жертвовать своим уровнем жизни ради твоих инстинктов.
Ольга посмотрела на конверт на столе. Потом перевела взгляд на широкую спину мужа. В этот момент что-то внутри неё, какая-то тонкая, но прочная нить, связывающая их все эти годы, с сухим треском оборвалась. Она поняла, что перед ней не просто лжец. Перед ней враг, который оккупировал её жизнь и теперь диктует условия капитуляции.
Ольга не сдвинулась с места. Слово «Дубай» повисло в воздухе, как дешевая взятка, брошенная гаишнику. Она смотрела на затылок мужа, на его идеально подстриженные волосы, и пыталась сопоставить масштабы катастрофы. Он предлагал ей отпуск взамен на сломанную жизнь. Это была сделка, которую он проворачивал в своей голове, даже не сомневаясь в успехе.
— Ты не просто ждал, — произнесла она. Это был не вопрос, а утверждение. — Ты действовал. Пять лет мы пытались зачать ребенка. Мы высчитывали дни овуляции. Ты пил витамины, которые я тебе покупала. Ты ходил сдавать спермограмму и приносил результаты, где было написано «нормозооспермия». Как? Как ты это делал, если не хотел детей?
Максим медленно повернулся. В его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с торжеством фокусника, которого наконец-то попросили раскрыть секрет трюка. Он понял, что просто отмахнуться не выйдет, и решил добить её правдой, раз уж ложь перестала работать как анестезия.
— Фотошоп, Оля, — буднично ответил он, словно объяснял, как поменял обои на рабочем столе. — Обычный графический редактор. Я сдавал анализы, получал свои реальные результаты, сканировал их, менял цифры и распечатывал для тебя красивую картинку. Ты же никогда не проверяла. Ты верила мне. А витамины? Я выбрасывал их в унитаз или пил, когда мне самому нужно было поднять иммунитет. Это не сложно.
Ольга почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от страха, а от омерзения. Она вспомнила, как радовалась этим поддельным бумажкам, как они вместе сидели в ресторане, отмечая «хорошие показатели», как она благодарила его за то, что он так ответственно подходит к делу. А он сидел напротив, жевал стейк и смеялся над ней про себя.
— А почему показатели были плохими в реальности? — спросила она, цепляясь за логику, как за спасательный круг. — Ты болен?
Максим усмехнулся. Улыбка вышла кривой, хищной.
— Я стерилен, — сказал он с гордостью. — Вазэктомия. Я сделал её за полгода до нашей свадьбы. В частной клинике, конфиденциально. Это было лучшее вложение тридцати тысяч рублей в моей жизни. Я знал, что ты захочешь детей. Все бабы хотят. Это у вас прошивка такая. И я знал, что презервативы — это ненадежно, а таблетки ты можешь «забыть» выпить. Я исключил риск на аппаратном уровне. Я обезопасил свои активы.
Ольга пошатнулась и оперлась рукой о спинку дивана. Кожа обивки была холодной и скользкой.
— Ты позволил мне пройти через ад, — тихо сказала она. — Ты знал, что у тебя вазэктомия, но позволил мне делать гистероскопию? Ты позволил мне колоть гормоны, от которых меня разносило, от которых у меня сыпались волосы? Ты смотрел, как мне больно, и молчал?
— Это была плата за спокойствие, — Максим пожал плечами, не выказывая ни малейшего раскаяния. — Если бы я признался, ты бы устроила истерику и ушла. А так ты была занята. У тебя была цель. Ты бегала по врачам, что-то планировала, у тебя горели глаза. Это сублимация, Оля. Пока ты играла в больницу, ты не выносила мне мозг, не требовала внимания и была идеальной хозяйкой. Я просто направил твою энергию в безопасное русло.
Он прошел к бару, достал бутылку виски и плеснул себе на два пальца. Жидкость янтарным огнем заиграла в свете дизайнерской люстры.
— Пойми ты наконец, — продолжил он, делая глоток. — Я выбирал жену, а не инкубатор. Я смотрел на тебя и видел женщину, которая идеально впишется в мой интерьер. Ты красивая, у тебя есть вкус, ты умеешь молчать, когда я работаю, и ты отлично готовишь. Ты — премиальная опция к моей успешной жизни. Зачем мне портить этот функционал?
Максим говорил о ней так, словно обсуждал характеристики нового автомобиля или смартфона. В его словах не было человека по имени Ольга. Был набор удобных качеств: «красивая», «умеет молчать», «готовит». Он расчленил её личность на полезные функции и пользовался ими, блокируя те, что ему не нравились.
— То есть я для тебя — вещь? — спросила Ольга. Её голос стал ровным, безжизненным. — Удобный девайс с функцией секса и уборки?
— Ты — партнер, — поправил он, поморщившись от грубости формулировки. — Но партнер младший. Я обеспечиваю ресурсы, ты обеспечиваешь комфорт. Это честная сделка. Я даю тебе безлимитные карты, крышу над головой в элитном ЖК, статус. Ты даешь мне уют и свое тело в том виде, в котором оно мне нравится. Ребенок нарушает условия контракта. Он испортит твое тело. Растяжки, обвисшая грудь, шрам от кесарева. Ты превратишься из женщины, которую я хочу, в самку, которая служит другому. Я не подписывался на то, чтобы делить твое внимание с кем-то еще.
— Ты больной, — прошептала Ольга. — Ты просто больной нарцисс.
— Я практик, — отрезал Максим. — Я смотрю правде в глаза. Дети — это паразиты. Они жрут время, деньги и эмоции. Ради чего? Ради стакана воды? Я куплю себе целый завод по розливу воды в старости. Мне не нужен наследник, у меня нет империи, которую надо передавать по крови. У меня есть жизнь, которую я хочу прожить кайфово. И ты была частью этого кайфа, пока не начала давить со своим материнством слишком сильно.
Он подошел к ней почти вплотную. От него пахло дорогим алкоголем и абсолютной уверенностью в своем праве распоряжаться чужими судьбами.
— Посмотри на себя, Оля. Тебе тридцать четыре. Ты выглядишь на двадцать пять. Потому что ты не рожала. Потому что ты спала по восемь часов, ела авокадо с лососем и ходила на массаж. Это я сохранил твою молодость. Если бы ты родила пять лет назад, сейчас ты была бы задерганной клушей в халате, с мешками под глазами и ипотекой. Я спас тебя от бытовухи. Я спас тебя от самой себя. И вместо «спасибо» я слышу обвинения?
Ольга смотрела в его холодные, расчетливые глаза и понимала, что он действительно в это верит. В его искаженной системе координат предательство было заботой, а ложь — стратегическим планированием. Он не просто украл её время. Он присвоил себе право решать, какой должна быть её жизнь, основываясь только на своем эгоистичном желании иметь рядом красивую и удобную куклу.
— Ты не спас меня, — сказала она, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. — Ты меня кастрировал. Морально. Ты решил, что мое единственное предназначение — радовать твой глаз и не отсвечивать.
— И у тебя это отлично получалось, пока ты не начала копаться в моих медицинских картах, — цинично заметил Максим, возвращаясь в кресло. — Так что давай закончим этот фарс. Ты успокаиваешься, мы едем в Дубай, я покупаю тебе то колье, на которое ты смотрела в прошлый раз. И мы живем дальше. Потому что, давай честно, Оля: куда ты пойдешь? Кому ты нужна в свои тридцать четыре с бесплодием, которое мы лечим уже пять лет, и без копейки своих денег?
Он снова открыл ноутбук, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Для него Ольга была активом, который немного забарахлил, но который можно починить щедрым финансовым вливанием и жестким разговором. Он не учел только одного: у активов нет души, которую можно растоптать, а у Ольги она была, и сейчас эта душа горела в огне ненависти.
Ольга смотрела на мужа, и ей казалось, что с него медленно сползает человеческая кожа, обнажая под собой холодный, склизкий механизм. Его вопрос «Кому ты нужна?» повис в воздухе тяжелым смогом. Он бил в самое больное, в тот страх, который живет в подсознании любой женщины, приближающейся к середине четвертого десятка. Но вместо слез этот удар вызвал у неё странное, почти клиническое прозрение.
— Ты не просто не хочешь детей, Максим, — медленно произнесла она, сканируя взглядом его брезгливо поджатые губы. — Ты их ненавидишь. Ты говоришь о них как о тараканах, которых нужно травить дихлофосом. Откуда в тебе столько желчи?
Максим откинулся в кресле, закинув руки за голову. Его поза демонстрировала полное превосходство. Он чувствовал себя хозяином положения, дрессировщиком, который объясняет непослушному зверю правила поведения в цирке.
— Это не желчь, это гигиена, — усмехнулся он, и в этой усмешке сквозило что-то дьявольское. — Давай называть вещи своими именами. Что такое младенец? Это три килограмма орущей биомассы, которая только и делает, что жрет и испражняется. Это слюни, это рвота на моем итальянском диване, это запах скисшего молока, который въедается в стены и не выветривается годами. Я был у твоего брата, когда у них родилась двойня. Я видел этот ад. Грязные пеленки на кухне, крошки в постели, липкие пятна на полу. Это антисанитария, Оля. Я не для того вкладывал миллионы в этот интерьер, чтобы какой-то мелкий гаденыш разрисовал мне стены фломастерами или разбил мою коллекцию винила.
Ольга невольно обхватила себя руками за плечи. Его слова звучали как удары хлыста, но били они не по телу, а по самой сути женского естества. Он описывал чудо новой жизни как паразитарную инфекцию, угрожающую стерильности его мирка.
— Ты говоришь о живых людях… О своем продолжении… — прошептала она.
— О каком продолжении? — перебил он с раздражением. — Хватит этих высокопарных фраз из женских пабликов. «Дети — цветы жизни». Чушь! Дети — это якорь. Это конец развития. Ты видела мамочек на детских площадках? У них в глазах пустота, а на уме только каши и прививки. Они деградируют. Я не хочу спать с деградирующим существом. Я хочу женщину, с которой можно обсудить котировки акций или новое кино Ларса фон Триера, а не цвет детского поноса. Я берегу твой мозг, Оля, но ты упорно пытаешься его отключить.
Максим встал и подошел к ней. В его взгляде читалась брезгливость, смешанная с жалостью. Так смотрят на больного, который отказывается от спасительного лекарства ради шаманских обрядов.
— Ты должна благодарить меня, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Я сохранил твое тело. Посмотри на себя в зеркало. У тебя грудь, как у двадцатилетней. Живот плоский. Никаких растяжек, никаких варикозных вен. Ты — элитный экземпляр. А родила бы — превратилась бы в дойную корову. Обвисшую, уставшую, вечно пахнущую потом и детской присыпкой. Ты думаешь, я бы стал это терпеть? Я эстет, Оля. Мне нужна красота, а не физиологическая функция.
— Значит, я для тебя просто картинка? — голос Ольги задрожал от гнева. — Экспонат в твоем музее тщеславия? А если я заболею? Если попаду в аварию и перестану быть «элитным экземпляром»? Ты меня усыпишь, как старую собаку? Или просто выкинешь на помойку?
Максим поморщился, словно она сказала глупость, не достойную обсуждения.
— Не утрируй. Я говорю о добровольном уродовании себя, которое ты называешь счастьем материнства. Болезнь — это форс-мажор, а беременность — это осознанное разрушение комфорта. И я предотвратил эту катастрофу.
Он подошел к зеркальному шкафу-купе, в котором отражалась их идеально убранная, холодная гостиная.
— Пойми, ты сейчас в биологическом тупике, — жестко сказал он, глядя на её отражение. — Тебе тридцать четыре. Для рынка невест ты — «неликвид». Звучит грубо, но это факт. Женщин твоего возраста с прицепом проблем и без детей выбирают только от безысходности. А я предлагаю тебе «все включено». Ты живешь в центре, ездишь на «Мерседесе», носишь бренды. И всё, что от тебя требуется — просто жить и наслаждаться. Неужели инстинкт размножения настолько затмил тебе разум, что ты готова променять это на одиночество в съемной халупе?
— Ты считаешь, что купил меня, — Ольга подняла на него глаза. В них больше не было страха. Там была ледяная пустота. — Ты думаешь, что если ты меня кормишь и одеваешь, то имеешь право решать, рожать мне или нет? Ты относишься ко мне не как к жене, а как к дорогой проститутке на долгосрочном контракте.
— А чем, по сути, брак отличается от контракта? — цинично парировал Максим. — Мы обмениваемся ресурсами. Я даю деньги и безопасность, ты даешь секс и уют. Просто в моем контракте нет пункта «форс-мажор в виде детей». Я его вычеркнул еще до подписания. А ты сейчас пытаешься пересмотреть условия задним числом. Это нечестно, Оля.
Он вернулся к столу и налил себе еще виски. Его спокойствие было непробиваемым. Он был абсолютно уверен в своей правоте, в силе своих денег и в том, что Ольга никуда не денется. Потому что вне стен этой квартиры её ждал реальный, жестокий мир, к которому она, по его мнению, была не приспособлена.
— Ты украл у меня не просто пять лет, — тихо сказала Ольга. — Ты украл у меня веру в то, что я человек. Для тебя я — функция. Удобная, красивая, с плоским животом. Но внутри этой функции есть душа, Максим. И эта душа сейчас смотрит на тебя и видит монстра.
— Монстра? — Максим рассмеялся, но смех вышел сухим и лающим. — Я единственный реалист в этой комнате. Я спасаю нас от нищеты духа и быта. Ты называешь меня монстром за то, что я не хочу превращать нашу жизнь в день сурка с памперсами? Ну давай, иди. Иди ищи своего «настоящего мужчину». Знаешь, кого ты найдешь? Разведенного менеджера с алиментами и пивным животом, который будет требовать борщ и минет по расписанию, а в выходные возить тебя на дачу копать картошку. И вот тогда, стоя раком на грядке, ты вспомнишь этот диван, этот виски и этот разговор. Но будет поздно. Твое место займет другая. Моложе, умнее и без этих идиотских фантазий.
Ольга молчала. Каждое его слово, призванное унизить и растоптать, на самом деле лишь укрепляло её решимость. Он думал, что пугает её будущим, но он лишь показывал, насколько ужасно их настоящее. Этот «золотой» быт был склепом. А он был сторожем на кладбище её нерожденных детей.
— Ты прав, Максим, — вдруг сказала она совершенно спокойным голосом. — Я действительно в тупике. Но этот тупик — ты. И единственный способ выбраться из него — это развернуться и уйти.
Максим удивленно поднял бровь. Он ожидал слез, истерики, может быть, даже драки, но не этого холодного, мертвенного спокойствия. Впервые за вечер в его самоуверенной броне появилась трещина.
Ольга развернулась и молча направилась в спальню. Её шаги по дорогому паркету были бесшумными, словно она уже превратилась в привидение в этом доме. Максим, не ожидавший такой реакции, на секунду растерялся, но тут же догнал её в дверях, преграждая путь своим телом. В руке он всё ещё сжимал стакан, и лед в нем звякнул, нарушая идеальную тишину квартиры.
— Ты что, не поняла? — процедил он, и маска ленивого аристократа окончательно слетела, обнажив злобное, перекошенное лицо. — Я не давал команды «вольно». Ты никуда не пойдешь, пока я не закончу говорить. Ты думаешь, можно просто так взять и свалить из рая, потому что тебе не дали игрушку?
— Отойди, — спокойно произнесла Ольга. Она не смотрела ему в глаза, её взгляд был прикован к шкафу-купе, где висела её жизнь, купленная на его деньги.
Она обошла мужа, словно он был предметом мебели, и открыла створку шкафа. Внутри, под мягким светом встроенных ламп, висели ряды брендовых платьев, кашемировых пальто и шелковых блуз. Это был гардероб женщины, у которой всё есть, кроме права голоса. Ольга потянулась к верхней полке и достала старую спортивную сумку, с которой когда-то ходила в фитнес-клуб ещё до встречи с Максимом.
— Ты смеешься? — Максим расхохотался, но смех этот был похож на кашель. — Ты собралась уйти с этим тряпьем? Оля, включи мозг. Всё, что на тебе надето, всё, что лежит в этом шкафу — это мои инвестиции. Ты не имеешь права забирать активы компании при увольнении.
— Я забираю только то, что принадлежит мне, — ответила она, бросая в сумку джинсы, пару футболок и белье. — Твои «инвестиции» останутся здесь. Пусть их носит следующая кукла, которую ты найдешь. Надеюсь, у неё хватит ума проверить твою медицинскую карту до свадьбы.
Она действала методично, без суеты. Никаких слез, никаких дрожащих рук. Это пугало Максима больше всего. Он привык к эмоциям, которыми можно манипулировать, но перед ним была стена холода. Он понял, что теряет контроль, и это привело его в бешенство.
— Да кому ты нужна, дура?! — заорал он, швырнув стакан в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, виски темным пятном расползлось по безупречным бежевым обоям. — Ты пустое место! Без меня ты — ноль! Ты привыкла жрать в ресторанах и спать на египетском хлопке. Ты сдохнешь в первой же съемной халупе от тоски и нищеты! Ты приползешь ко мне через неделю, будешь умолять пустить обратно, но я не открою! Слышишь? Я сменю замки сегодня же!
Ольга застегнула молнию на сумке. Звук был резким, как звук затвора. Она посмотрела на пятно на стене, потом на мужа.
— Ты знаешь, Максим, я сейчас смотрю на тебя и понимаю, почему ты так боишься детей, — тихо сказала она. — Дело не в комфорте и не в деньгах. Ты просто боишься, что кто-то в этом доме станет важнее тебя. Ты патологический эгоист, который не способен делить внимание ни с кем. Ты не мужчина, ты — маленький, капризный мальчик, запертый в теле взрослого. И я была твоей нянькой, а не женой.
— Заткнись! — рявкнул он, делая шаг к ней. Его лицо налилось кровью. — Я сделал тебя! Я вытащил тебя из серости! Ты должна мне ноги целовать за каждый день, прожитый здесь!
Ольга подошла к туалетному столику. Она медленно сняла с пальца обручальное кольцо с крупным бриллиантом, которым Максим так любил хвастаться перед партнерами. Камень сверкнул в свете ламп холодным, равнодушным огнем. Она положила кольцо на лакированную поверхность стола. Металл стукнул о дерево — сухой, финальный звук.
— Контракт расторгнут, — сказала она. — Неустойку можешь оставить себе.
Она закинула сумку на плечо и пошла к выходу. Максим стоял посреди спальни, тяжело дыша. Он хотел схватить её, остановить, ударить словами побольнее, но его парализовало осознание того, что всё это бесполезно. Она уже была не здесь. Она уже была в другом мире, где его денег и власти не существовало.
В прихожей Ольга надела кроссовки и куртку. Максим вышел следом, опираясь плечом о косяк двери. Он смотрел на неё с ненавистью, смешанной с презрением.
— Вали, — выплюнул он. — Иди, рожай своих спиногрызов от какого-нибудь нищеброда. Только когда будешь считать копейки на памперсы, не смей мне звонить. Для тебя я умер.
— Ты умер для меня пять лет назад, Максим, — ответила Ольга, открывая входную дверь. — Просто я заметила это только сегодня. Ты труп. Красивый, ухоженный, богатый труп. И в этой квартире пахнет мертвечиной, сколько бы ты ни включал кондиционер.
Она перешагнула порог, не оглянувшись. Дверь захлопнулась с глухим, тяжелым щелчком, отрезая её от прошлого.
Максим остался один. Тишина мгновенно заполнила квартиру, плотная и вязкая. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на пятно от виски на стене. Его лицо исказилось в гримасе брезгливости. Не от того, что ушла жена, а от того, что идеальный порядок его жизни был нарушен.
— Истеричка, — пробормотал он в пустоту.
Он прошел в гостиную, достал телефон и набрал номер клининговой службы.
— Алло, мне нужна генеральная уборка. Срочно. Прямо сейчас. Да, двойной тариф. Нужно вымыть всё, особенно спальню. И выкинуть вещи из женской половины шкафа. Все до единой. Да, на помойку. Нет, благотворительность мне не интересна. Просто сожгите это.
Затем он сбросил вызов, открыл приложение знакомств и, даже не дожидаясь, пока экран полностью прогрузится, начал свайпать вправо. Ему нужно было срочно заполнить пустоту новым, более сговорчивым функционалом. Жизнь продолжалась, и в ней по-прежнему не было места для чего-то живого…
