— Оба знали, что она твоя и смеялись за твоей спиной. Или ты думаешь, что Завадовский просто два дня поил её чаем? С его то репутацией? Два дня, Василий, — говорил Якубович, а молодой Шереметев бледнел на глазах.
Стрелялись в России и из-за менее весомых поводов, и в ноябре 1817 года на Волковом поле Санкт-Петербурга состоялась дуэль, которая перепахала несколько молодых жизней.
Двое стояли у барьера, лицом к лицу. Ещё двое — секунданты, чьи пальцы тоже лежали на курках, чуть поодаль. Между дуэлянтами было лишь шесть шагов, так они решили, а это — расстояние, при котором промахнуться почти невозможно, а попадание почти наверняка означает смерть.
Василий Шереметев, кавалергард двадцати трёх лет, с открытым лицом и горячим нравом вскинул пистолет. Напротив стоял граф Александр Завадовский, ещё неделю назад числившийся его приятелем. Выстрел Шереметева ушёл в молоко: пуля только содрала воротник с чужого сюртука. Завадовский не спешил стрелять: тянул, испытывая чужое терпение.
Шереметев, доведённый до бешенства, крикнул, что ежели тот промахнётся, он всё равно пристрелит его, как пса. Только тогда противник выстрелил, и Шереметев рухнул — пуля вошла в живот. Двадцать шесть часов агонии, и его не стало. Но то был только первый акт драмы…
Жизнь Дуни началась в Петербурге 6 января 1799 года. Отец, полицейский пристав, умер, когда девочка была совсем мала; следом ушла и мать. Круглая сирота без титула и состояния, обычная мещанка без родни, которая пригрела бы ее. Авдотью ждала тяжелая доля, шансов у неё было ровно столько, сколько помещается в одно случайное ходатайство.
Оно было написано, хотя имя благодетеля не сохранилось, шестилетнюю Дуню приняли в Петербургское театральное училище: казённый кров, казённый обед и сцена в конце коридора. Не так уж и плохо, учитывая, что все остальное было бы еще хуже.
В училище в ту пору заправлял Шарль-Луи Дидло, француза в 1801 году вызвал в Петербург Николай Юсупов, стоявший во главе императорских театров, поставив перед ним конкретную задачу: перекроить русский балет. Дидло получил под начало всю балетную труппу и взялся за дело без жалости к традиции.
Кафтаны, парики, тяжеловесная жестикуляция, десятилетиями составлявшие основу сценического облика танцовщика, полетели вон. На их место пришла техника, лёгкость, умение пролетать сцену одним махом. Учениц он называл глиной, которая сопротивляется: чтобы вышло что-то стоящее, нужны твёрдая рука, терпение и беспощадность. В Истоминой он почувствовал яркий талант. Через несколько лет она стала его лучшей воспитанницей.
Дебют состоялся 30 августа 1815 года, когда Истомина ещё числилась воспитанницей: в балете «Ацис и Галатея» ей отдали партию Галатеи. Петербург, избалованный итальянками и француженками, с интересом рассматривал свою, доморощенную.
Про Авдотью писали как про «жгучую брюнетку» невысокого роста с чёрными, слишком живыми глазами и длинными ресницами; отмечали не столько силу прыжка, сколько врождённую музыкальность и умение двигаться так, будто ноги слышат скрипку раньше, чем её услышит зал. В 1816 году, окончив училище в семнадцать лет, Истомина заняла место ведущей танцовщицы петербургской балетной труппы и удерживала его почти два десятилетия. С первых шагов на сцене сирота Дуня покорила зрителя, став примой.
Пушкин увидел её именно в те годы. Строфа, написанная позже для первой главы «Онегина»:
Поэт поймал главное: танец Истоминой был не набором выученных позиций, а способом существования в воздухе. Отсюда и упорные театральные предания — будто она первой в России встала на кончики пальцев, предвосхитив то, что через двадцать лет сделает европейской сенсацией Марию Тальони.
Документального подтверждения легендам нет: балетной обуви с жёстким носком в начале XIX века ещё не изобрели, и танцовщицы балансировали на границе возможного: на пуантах, которые держались исключительно на силе мышц.
Сцена — это одно. Жизнь за кулисами — другое. Актёрская стезя в те годы не давала ни почёта, ни защиты. Женщину со сцены свет брезгливо зачислял в разряд дам полусвета, и этот ярлык перевешивал любые аплодисменты.
Поклонников у Истоминой хватало с избытком: красота и талант собирали вокруг неё мужчин всех возрастов и всех чинов, от гвардейских корнетов до сановных вельмож. В числе тех, кто добивался её благосклонности, были и люди, вхожие в самые закрытые петербургские гостиные.
Но добиваться — одно, а взять за руку и повести к венцу — совсем другое. Ни один из знатных обожателей не решился бы объявить о связи с Истоминой открыто, а уж о женитьбе и речи быть не могло.
Для дворянского круга актриса оставалась актрисой, сколько бы таланта и красоты в ней ни было; представить, что сын приведёт такую в родительский дом, не могла ни одна почтенная маменька — разве что в кошмарном сне. Оставалась единственная роль: быть чьей-то «дамой сердца», жить на содержании, украшать чужой досуг. Быть дорогой игрушкой, которую рано или поздно отложат в сторону.
С шестнадцати лет Истомина была «любимой игрушкой» кавалергарда Василия Васильевича Шереметева. Он снимал для неё в городе уютную квартиру и навещал время от времени; связь длилась два года, но в ноябре 1817-го дала трещину.
По одной версии, между молодыми людьми произошла ссора; по другой — у Шереметева начались денежные затруднения, и он больше не мог содержать балерину на прежнем уровне. Истомина решила съехать от него, попросила подругу помочь с переездом, но та почему-то не откликнулась.
И тогда появился Александр Сергеевич Грибоедов. Двадцатидвухлетний чиновник Коллегии иностранных дел слыл в салонах остроумным острословом. С Шереметевым Грибоедов был на короткой ноге; Истомину знал — они встречались в домах, где собиралась театральная и литературная публика.
По воспоминаниям свидетелей, Грибоедов относился к ней исключительно по-приятельски, без всякого романтического умысла. Узнав, что Истоминой некому помочь с переездом, он предложил свои услуги. 17 ноября 1817 года он заехал за ней, чтобы перевезти вещи.
Карета тряслась по булыжникам. Истомина, кутаясь в салоп, смотрела в окно — на своё отражение в мутном стекле. Грибоедов сидел напротив, вытянув длинные ноги, и вертел в пальцах перчатку.
— Ты сказал — к Наташе, — произнесла она, не поворачивая головы.
— Наташа вчера уехала в Царское, — ответил Грибоедов. — Я забыл. Едем к Завадовскому на чай. Он живёт один, у него тепло и никто не будет читать морали. Тебе нужно где-то переночевать. Вариантов больше не видно.
Грибоедов, сам того не желая, стал катализатором трагедии. Вместо того чтобы отвезти Авдотью к подруге, он привёз её к своему приятелю, камер-юнкеру графу Александру Завадовскому. Там она и осталась.
Два дня, проведённые Истоминой в квартире Завадовского, так и остались белым пятном. Ни она сама, ни граф, ни Грибоедов не оставили об этом ни строчки признаний; позднейшие биографы, сколько ни рылись в переписке и мемуарах, вытащили оттуда только домыслы. Известно одно: Шереметев в те дни был в отъезде, а вернувшись, узнал, что его женщина не просто съехала, а провела два дня у человека, которого он считал приятелем. Для кавалергарда двадцати трёх лет от роду это было не бытовое недоразумение, а публичная пощёчина; в его кругу подобное смывалось только кровью.
Квартира Шереметева на Мойке была нетоплена: денщик куда-то запропастился, а сам кавалергард, вернувшись из отъезда, не находил в себе сил заниматься бытом. Он сидел в кресле, не сняв шинели, и смотрел в стену. Якубович, напротив, расхаживал по комнате, звеня шпорами.
— Я не понимаю, чего ты ждёшь, — сказал Якубович. — Завадовский увёл её у тебя из-под носа. Грибоедов привёз. Они смеялись за твоей спиной. Если ты промолчишь, завтра вся гвардия будет знать: Шереметева можно обманывать безнаказанно.
Якубович, сделавшись секундантом Шереметева, взял на себя и роль гонца; явился к Завадовскому и к Грибоедову с известием, что поединок будет не парный, а общий: Шереметев против Завадовского, а он, Якубович, — против Грибоедова. Для Грибоедова это стало полной неожиданностью: ехал на обычную дуэль в роли распорядителя, а оказался в списке стреляющихся.
Дуэль задумывалась как двойной поединок на одном поле, в один день, по одному и тому же жестокому сценарию: Шереметев стреляется с Завадовским, Якубович — с Грибоедовым. Вторая пара — Грибоедов и Якубович — к барьеру в тот день так и не вышла. Поединок состоялся только год спустя.
Якубович, кстати, был фигурой колоритной и страшной. Капитан лейб-гвардии Уланского полка, участник заграничных походов 1813–1814 годов, славился неукротимым нравом и готовностью драться по любому поводу. Он, по всей видимости, и настоял на том, чтобы секунданты тоже стрелялись. Мотив был нелеп: Якубович хотел наказать Грибоедова, которого считал невольным виновником конфликта. Позднее он признавал, что личной обиды Грибоедов ему не наносил, однако считал себя обязанным отомстить за гибель Шереметева, так как пообещал ему это в его предсмертный час.
Грибоедов переживал смерть Шереметева острее всех. Он не был убийцей, но именно он привёз Истомину в дом Завадовского, и эта неосторожность, как он считал, стала спусковым крючком. Он искал пути к примирению, надеясь остановить новую дуэль, но Якубович не желал слышать о мире. Чувство вины за случившееся Грибоедов пронёс через всю жизнь; много лет спустя, уже в Тифлисе, он всё ещё будет возвращаться к той ноябрьской ночи.
Якубовича, которого считали зачинщиком, уже на второй день после роковой дуэли взяли под арест и отправили на Кавказ — в Нижегородский драгунский полк, с понижением в звании до прапорщика. Завадовскому посоветовали уехать из Петербурга, и он вскоре покинул столицу. Грибоедов же не получил ни взыскания, ни выговора, но именно на него указало как на виновника общественное мнение: репутация человека, из-за которого погиб Шереметев, прилипла к нему надолго.
Судьба свела обоих секундантов в Тифлисе. Второй поединок «четверной дуэли» состоялся 23 октября 1818 года. Место выбрали глухое: овраг близ селения Кукру, у Татарской могилы, в стороне от дороги на Кахетию. Условия остались прежними — шесть шагов. Право первого выстрела принадлежало Грибоедову, но он медлил. Якубович, не выдержав, выстрелил: целился в ногу, а попал в кисть левой руки. Ответный выстрел Грибоедов сделал, не сходя с места и не целясь. Пуля просвистела у самого затылка Якубовича, не задев его. Формальности были соблюдены. По шраму на кисти, через много лет, в 1829 году, опознали тело посла Александра Грибоедова, изуродованное разъярённой толпой в Тегеране.
После гибели Шереметева Авдотья оказалась в эпицентре скандала. За спиной зашептались: «танцовщица», «содержанка», «та, из-за которой…». Ярлыки прилипали прочнее, чем аплодисменты. Дуэли из-за балерины Истоминой, возникавшие потом уже спонтанно, как дань своеобразной моде, происходили не раз. Репутация балерины была растоптана, но сцену она не оставила, держась за неё, как за спасательный круг, потому что за кулисами её никто не ждал с распростёртыми объятиями.
Два десятилетия она была примой. Репертуар Дидло был её родной стихией: «Зефир и Флора», «Африканский лев», «Калиф Багдадский», «Лиза и Колен» — Истомина танцевала ведущие партии, и публика ходила «на Истомину».
Время не щадит никого. Молодость и балетная жизнь не длятся долго. Истомина грузнела, уставала быстрее, ролей становилось меньше. В 30-х годах XIX века она покинула сцену. К началу 1830-х ноги, некогда носившие её по сцене как пушинку, начали отказывать, и она перешла на мимические партии — пантомиму без танца.
В сезоне 1835/1836 годов она получила травму прямо во время выступления. Просила у императора отпуск для лечения, а он начертал «уволить». 30 января 1836 года Истомина вышла на сцену в последний раз — исполнила небольшой русский танец, и зал проводил её аплодисментами.
Вскоре после ухода со сцены Истомина вышла замуж за молодого актёра Годунова. О нём говорили без обиняков: «самый бездарный юноша», и это было, похоже, не преувеличением. Но Истомина, не считая денег, взялась лепить из него артиста: выхлопотала роль, оплатила уроки у самого Каратыгина, добилась неплохого жалования. Годунов быстро заплыл жиром, в театральной ложе восседал с самодовольным видом, сверкая бриллиантовыми булавками и пуговицами. Счастье Авдотьи оказалось коротким: Годунов подхватил тиф и умер. Овдовев, Истомина даже подумывала уйти в монастырь.
Ей было уже за сорок лет, когда она снова обрела статус замужней женщины. Её избранником стал Павел Семёнович Экунин, актёр драматической сцены, который первым воплотил на сцене Скалозуба — бессмысленного служаку из Грибоедовского «Горя от ума». Детей у пары не было. Была ли Авдотья счастлива с мужем? На этот вопрос нет ответа.
Мемуаристка Авдотья Панаева, знавшая Истомину в её последние годы, не пощадила былую красавицу. В её записях Истомина предстаёт женщиной, давно потерявшей лёгкость: растолстевшей, пожилой женщиной, которая сильно набелена и нарумянена, желая казаться моложе и привлекательнее.
В 1848 году холера снова косила петербуржцев; не спасали ни титулы, ни былые заслуги. Истомина, которой шёл пятидесятый год, заразилась; не стало её 26 июня (8 июля) 1848 года. Похоронили бывшую балерину на Большой Охте. На белом мраморе выбили несколько слов: «Авдотья Ильинична Экунина, отставная артистка».
