— Не мешай, Ир. У меня сейчас поток пошёл, чувствуешь? Вибрации совсем другие.
Леонид не обернулся. Он сидел в своём кресле, которое давно продавилось под ним, и бережно держал на коленях электрогитару — чёрную, с хищным изгибом корпуса. Массивные наушники полностью закрывали его уши, отрезая от внешнего мира, от запаха подгоревшего ужина, от звука ключа в замочной скважине. Он жил внутри своего звука, перебирая струны и что-то бормоча себе под нос. Даже без усилителя этот сухой, мертвенный дребезг царапал тишину квартиры, как ноготь по стеклу.
Ирина молча прошла в коридор и прислонилась плечом к стене. Силы кончились ровно в тот момент, когда она переступила порог. Двенадцать часов на ногах в душном зале супермаркета, где она была и кассиром, и консультантом, и уборщицей, а до этого — шесть часов в офисе колл-центра, где в её уши безостановочно лились чужие проблемы и претензии. Её собственная жизнь состояла из двух работ, дороги между ними и нескольких часов беспокойного сна, если повезёт. Весь её мир пах пылью, хлоркой и отчаянием. Она не чувствовала никаких «вибраций», кроме тупой, ноющей боли, которая пульсировала от затылка до самых пяток.
Она знала, что говорить с ним бесполезно. Любая попытка вернуть его на землю наталкивалась на стену снисходительного непонимания. Он был Художником. Он искал себя. А она… она просто обеспечивала этот поиск. Оплачивала квартиру, еду, интернет и даже аренду той самой студии, куда он ходил два раза в неделю, чтобы «поработать с материалом». Она была не женой, а персональным меценатом для бездарного проекта, у которого не было ни начала, ни конца.
Скинув кроссовки, которые казались кандалами, Ирина на автопилоте прошла на кухню. Выпила стакан холодной воды прямо из-под крана, чувствуя, как она обжигает пересохшее горло. В раковине громоздилась гора посуды со вчерашнего дня. На столе — крошки и пустая пачка из-под чипсов. Его творческий процесс всегда сопровождался мелким бытовым хаосом, убирать который полагалось ей. Это было частью её «служения искусству».
Она прошла в спальню и без сил рухнула на кровать прямо в уличной одежде. Она знала этот сценарий наизусть. Сейчас он ещё немного побренчит на неподключенной гитаре. Потом, когда город окончательно погрузится в тишину, а она сама будет на грани спасительного забытья, его осенит. Он решит, что именно в три часа ночи рождаются великие риффы. Он воткнёт штекер в свой маленький комбик, выкрутит громкость на единичку, искренне полагая, что это шёпот. Но в ночной тишине панельного дома этот «шёпот» превращался в изощрённую пытку. Тонкое, назойливое «трынь-трынь», которое просачивалось сквозь стены, сквозь закрытые двери, сквозь подушку и вату в ушах.
Она лежала, глядя в потолок, и слушала. Не музыку — тишину. Она пыталась впитать её в себя, запастись ею впрок, как верблюд запасается водой перед переходом через пустыню. Всё её тело превратилось в один сплошной напряжённый нерв. Она ждала. Ждала звука, который разорвёт эту хрупкую благодать. Скрип его кресла. Шаги по коридору. И, наконец, тихий, но отчётливый щелчок тумблера на усилителе. Этот звук был для неё страшнее пожарной сирены. Он означал, что и этой ночью ей не дадут отдохнуть. Что завтра она снова пойдёт на свои две каторги разбитая, с мешками под глазами и свинцом в голове.
Время тянулось, как резина. Может, пронесёт? Может, он устал и ляжет спать? Эта слабая, дурацкая надежда каждый раз рождалась в ней, чтобы через час быть растоптанной. Она почти провалилась в сон, её сознание уже начало мутнеть и расплываться, когда из гостиной донёсся тот самый щелчок. Сердце ухнуло куда-то в живот. Она замерла. Сейчас. Ещё секунда, и он начнёт.
И оно началось. Не громко, не агрессивно. Тонкая, металлическая нота, похожая на визг заблудившегося комара, просочилась в спальню. Потом ещё одна. И ещё. Они складывались в какую-то рваную, лишённую всякой мелодии последовательность. Леонид не играл. Он ковырял тишину острым шилом, извлекая из неё этот тошнотворный, зудящий звук. Это не было музыкой. Это был шум помех, звуковой мусор, который проникал прямо в мозг, мешая ему отключиться.
Ирина лежала неподвижно. Она не вскочила, не закричала. Что-то внутри неё, что-то, что годами сжималось, терпело и уговаривало себя, наконец, лопнуло. Не со звоном, а с глухим, тяжёлым треском, как лопается перегруженный трос. Ярость, которая поднялась в ней, была не горячей и истеричной, а холодной, как лёд. Она давала абсолютную, пугающую ясность.
Она медленно, с почти механической точностью, откинула одеяло. Каждый сустав в её теле отозвался болью, но теперь эта боль была не источником слабости, а топливом. Она встала. Её ноги, которые ещё полчаса назад отказывались служить, теперь несли её по коридору твёрдо и бесшумно.
Леонид её не заметил. Он сидел в своей обычной позе, покачивая головой в такт внутреннему ритму, закрыв глаза. На его лице было выражение блаженного сосредоточения, как у святого, узревшего божественное откровение. Слабый свет от настольной лампы выхватывал из полумрака его фигуру, гитару и маленький усилитель, на котором горел крошечный красный огонёк — эпицентр её ночного кошмара.
Она подошла и встала прямо за его спиной. Её тень упала на него, но он не почувствовал. Он был в потоке. В вибрациях.
— Выключи, — сказала она. Голос был хриплым от усталости и неиспользования, низким и чужим.
Он вздрогнул и сорвал с головы наушники. Раздражение на его лице сменилось снисходительной усталостью, с какой говорят с неразумным ребёнком.
— Ир, ты чего? Я же просил. У меня сейчас такая вещь пошла… я почти её поймал.
— Я сказала, выключи это.
Он посмотрел на неё, как на досадную помеху.
— Да что с тобой не так? Я же тихо! Это творчество, ты не понимаешь? Это нельзя прерывать! Я сейчас упущу, и всё!
Он отвернулся, собираясь снова надеть наушники, снова погрузиться в свой мир, вытолкнув её из него. И в этот момент Ирина сделала шаг вперёд. Она не стала больше говорить. Она протянула руки и вцепилась в гриф гитары. Пальцы сомкнулись на холодном лакированном дереве с такой силой, что побелели костяшки.
— Ты что делаешь?! Пусти! — взвизгнул он, пытаясь прижать инструмент к себе. Его лицо исказилось от изумления и гнева.
Но в ней проснулась какая-то звериная, первобытная сила, накопленная за сотни бессонных ночей и тысячи унизительных просьб. Она дёрнула гитару на себя. Он не ожидал такого отпора, такого веса в её движении. Его пальцы соскользнули. На мгновение гитара оказалась в её руках — тяжёлая, чужая, ненавистная. Она не раздумывала ни секунды. Развернувшись, она со всей силы швырнула её в дальний угол комнаты. Не было красивого звона или зрелищного разрушения. Гитара глухо ударилась о стену, издав утробный, болезненный стон лопнувших струн, и упала на пол, как мёртвая туша.
Леонид замер с открытым ртом, глядя то на неё, то на искалеченный инструмент. А она повернулась к нему, и холодная ярость наконец-то нашла выход в словах. Её голос больше не был хриплым. Он был твёрдым и резал, как сталь.
— Ещё хоть раз ты врубишь свою пиликолку посреди ночи, и жить будешь в своей студии, которую оплачиваю, кстати, тоже я! Так что можешь сразу искать себе новое место для проживания!
Ошеломлённый, Леонид несколько секунд просто смотрел на неё, переводя взгляд с её каменного лица на изуродованный инструмент, лежащий в углу, как подбитая птица. Воздух словно вышел из него. Его мир, такой понятный и уютный, где он был центром вселенной, а она — молчаливым спутником, вращающимся по заданной орбите, треснул и рассыпался в один миг. Первым чувством было не возмущение, а растерянность. Он не узнавал эту женщину.
— Ты… ты что наделала? — его голос был хриплым, полным оскорблённого недоумения. — Ты с ума сошла? Это же…
— Это конец, Лёня, — отрезала она, не дав ему закончить. В её голосе не было ни капли сожаления. Только ледяная, выжигающая всё дотла усталость. — Я больше так не могу. Я не могу работать на двух работах, чтобы приползать домой и слушать, как ты «ищешь вдохновение». Я хочу спать. Просто спать в тишине. И раз ты этого не понимаешь, значит, нам больше не по пути.
Его растерянность начала сменяться гневом. Это была защитная реакция человека, чьё священное право на комфорт было грубо нарушено.
— Ах, вот оно что! Тебе просто не дано понять! Искусство требует жертв!
— Оно требует жертв от тебя, Лёня. А не от меня, — она сделала шаг в сторону, освобождая ему проход к двери. Жест был красноречивее любых слов. — Собирай свои вещи и уходи.
Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось презрение. Он снова пытался занять привычную позицию сверху, позицию непонятого гения, столкнувшегося с мещанской ограниченностью.
— Да куда я пойду посреди ночи? Ты совсем рехнулась? Ты выгоняешь меня из нашего дома?
— Это не наш дом. Это квартира, за которую плачу я. И я тебя не выгоняю. Я просто прошу постороннего человека, который мешает мне спать, покинуть моё жильё, — она говорила это ровно, чеканя каждое слово. — У тебя есть два варианта. Либо ты уходишь сейчас сам, либо я начинаю выбрасывать твои вещи в окно. Начиная с усилителя.
Её взгляд метнулся к маленькой коробке с красным огоньком, и Леонид инстинктивно шагнул, заслоняя комбик собой. Он понял, что она не шутит. Угроза была абсолютно реальной. В ней не осталось ничего от той Иры, которая молча сносила всё. Это была другая женщина, и она была способна на всё.
— Хорошо! — выплюнул он, чувствуя, как его захлёстывает унижение. — Прекрасно! Я уйду! Я уйду в свою студию, где меня никто не будет дёргать! Где я смогу работать, когда захочу, и никто не будет мне указывать! Буду там жить, раз я тебе так мешаю!
Он произнёс это как свой последний, неотразимый козырь. Студия — это была его цитадель, его территория. Но Ирина даже не моргнула. На её лице появилось что-то похожее на кривую усмешку.
— Студию? Ту, за которую автоматический платёж списывается с моей карты каждое первое число? Нет, Лёня. Туда ты не пойдёшь. Потому что завтра этого платежа не будет. Считай, что твоё время там тоже закончилось. Ищи себе другого спонсора.
Это был удар под дых. Финальный, сокрушительный. Он лишал его не просто крыши над головой на эту ночь. Он разрушал его последний бастион, его иллюзию независимости и профессиональной состоятельности. Он вдруг осознал, что у него нет ничего. Ни дома, ни студии, ни денег. Он — абсолютный, тотальный ноль, существовавший исключительно за её счёт.
Молчание стало тяжёлым, вязким. Он стоял посреди комнаты, раздавленный этим осознанием. Больше не было ни гнева, ни презрения. Только пустота. Он медленно, как во сне, подошёл к вешалке, снял свою куртку. Начал шарить по карманам в поисках телефона, ключей. Его движения были неуклюжими, раскоординированными. Ирина стояла, прислонившись к стене, и молча наблюдала за ним. Её взгляд был тяжёлым, как могильная плита. Она не торопила его, не помогала, не злорадствовала. Она просто смотрела, как из её жизни уходит человек, ставший для неё чужим.
Он нашёл телефон, сунул его в карман. Натянул ботинки, не завязывая шнурков. На секунду он обернулся, посмотрел на неё, будто хотел что-то сказать. Но в её глазах не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Ни тени сомнения, ни капли жалости. Только холодное, безразличное ожидание. Он отвернулся, открыл дверь и шагнул на лестничную клетку. Дверь за ним закрылась с тихим, финальным щелчком замка.
Дверь за ним закрылась с тихим, финальным щелчком замка. Ирина не двинулась с места. Она стояла посреди гостиной и слушала. Но слушать было нечего. Тишина не обрушилась на неё облегчением. Она всосалась в квартиру, как вода в сухую землю, заполняя собой всё пространство, которое раньше занимали его шаги, его бормотание, его назойливое бренчание. Это была не умиротворяющая тишина, а вакуум. Пустота на месте хронического раздражителя.
Её взгляд упал на угол, где на полу лежала разбитая гитара. Она выглядела жалко и нелепо, как мёртвый жук. Ирина медленно подошла, наклонилась и подняла изувеченный инструмент. Он оказался неприятно-лёгким, пустым. Струны, лопнув, свисали неопрятными петлями. Она не почувствовала ни злорадства, ни сожаления. Просто взяла этот кусок дерева и пластика, донесла до входной двери и аккуратно прислонила к стене в коридоре. Завтра утром, когда пойдёт на работу, вынесет её к мусорным бакам. Это был больше не музыкальный инструмент. Это был просто мусор.
Вернувшись в комнату, она оглядела его «творческий уголок». Продавленное кресло, столик, заваленный нотными листами с какими-то каракулями, пустые чашки, пепельница. Беспорядок, который раньше вызывал глухое раздражение, теперь казался просто набором чужих, безразличных ей предметов. Она не стала ничего убирать. Это больше не было её проблемой.
Она достала из кармана халата телефон, холодный и гладкий. Экран ярко вспыхнул в полумраке. Её палец без малейшего промедления нашёл в списке контактов его имя — «Лёня». Она не открывала карточку, не перечитывала сообщения. Просто нажала на иконку и в появившемся меню выбрала опцию «Заблокировать контакт». Телефон равнодушно спросил, уверена ли она. Она нажала «Заблокировать». Имя исчезло из списка.
Следующим был значок банковского приложения. Она ввела пароль, и на экране появился остаток на её счёте — удручающе маленькая сумма, которой должно было хватить ещё на три недели. Она перешла в раздел «Платежи», затем — «Автоплатежи». Нашла строку: «Аренда музыкальной студии „Резонанс“». Сумма, дата списания. Рядом была кнопка «Отменить». Она нажала её. Система предложила выбрать причину. Она проигнорировала список и просто нажала «Подтвердить». Строка с названием студии исчезла. Всё заняло не больше пятнадцати секунд. Две простые операции на телефоне, которые окончательно и бесповоротно вычеркнули человека из её жизни.
Ирина положила телефон на стол и прошла в спальню. Она не чувствовала ни победы, ни опустошения. Она чувствовала только густую, свинцовую усталость, которая теперь, когда адреналин схлынул, навалилась на неё с удвоенной силой. Она стянула с себя одежду, бросила её на пол и забралась под одеяло.
Она легла и закрыла глаза, ожидая привычного напряжения, готовясь вслушиваться в тишину, искать в ней подвох. Но ничего не было. Только ровный, далёкий гул холодильника на кухне и стук её собственного сердца. Не было ожидания пытки. Не было необходимости втыкать в уши беруши. Была просто ночь. Тихая, тёмная, обычная ночь.
Сон пришёл не сразу. Он подкрался, густой и вязкий, как смола. Сознание не провалилось в него, а медленно погрузилось. Впервые за многие месяцы её тело расслабилось полностью, каждая мышца, каждый нерв отпустили напряжение. Сон не принёс ей ни облегчения, ни ответов. Он просто поглотил её, выключил, погрузил в глубокую, чёрную пустоту без звуков, без образов и без сновидений. Это был сон человека, который наконец-то получил то, чего хотел больше всего на свете. Тишину…
