— Где были твои мозги?! Как ты мог взять мой профессиональный объектив за двести тысяч рублей, чтобы колоть им грецкие орехи, потому что он тяжелый и удобный? Ты бил оптическим стеклом по скорлупе? — шептала фотограф, глядя на трещину на передней линзе.
Юля стояла посреди кухни, сжимая в руке лямку полупустого фоторюкзака. Её пальцы побелели, а в ушах стоял странный гул, перекрывающий даже шум холодильника. Перед ней разворачивалась картина, достойная сюрреалистического кошмара любого, кто хоть раз держал в руках камеру.
На столе, покрытом дешевой клеенкой в цветочек, возвышалась гора колотых грецких орехов. Скорлупа, перегородки, крошки ядер — всё это создавало живописный натюрморт хаоса. А в центре этого безумия, словно какой-то диковинный молот Тора, лежал её 85-миллиметровый портретник. Легендарная серия, красная полоска на корпусе, светосила 1.2. Мечта, на которую она откладывала с десяти свадеб подряд, экономя на еде и такси.
Сейчас этот шедевр японской инженерии был покрыт жирной ореховой пылью.
Саша сидел напротив, в своих растянутых домашних шортах, и невозмутимо выковыривал ядро из очередной половинки. Он даже не прекратил жевать, когда Юля начала говорить. Челюсти двигались ритмично, с влажным чавканьем.
— Ну чего ты завелась? — проговорил он с набитым ртом, лениво смахивая скорлупу со стола прямо на пол. — Нормально всё. Я аккуратно, блендой бил. Или как там эта хрень называется? Обратной стороной короче. Железяка и железяка, что ей будет?
Юля медленно, будто во сне, протянула руку к объективу. Она боялась к нему прикоснуться, словно это было тело мертвого питомца.
— Ты бил… обратной стороной? — переспросила она. Голос был сухим и ломким. — Саш, там байонет. Там контакты. Электроника, которая связывает стекло с камерой.
— Ой, да хватит тебе умничать, — отмахнулся муж, выбирая новый орех покрупнее. Он потянулся было снова к объективу, но Юля, очнувшись от ступора, рывком выхватила технику из-под его носа. — Я молоток искал полчаса. Нету. А этот стакан у тебя в коридоре в сумке лежал. Тяжелый, ухватистый. Прям идеально в руку лег. Как кастет. Один удар — и готово. Ты бы спасибо сказала за смекалку, а не ныла.
Юля поднесла объектив к глазам. Её начало мутить. Передняя линза, то самое просветленное стекло, которое ловило каждый луч света, теперь имело уродливую, паутинообразную царапину сбоку. Видимо, когда «ухватистый стакан» соскальзывал с твердой скорлупы, он бился краем о гранитную доску, на которой Саша устроил это пиршество.
Но хуже было другое. Она повернула кольцо фокусировки. Раньше оно ходило плавно, маслянисто, с тем приятным сопротивлением, которое отличает дорогую технику от дешевого пластика. Теперь же раздался отвратительный, скрежещущий хруст. Словно внутри перемололи песок.
— Хрустит, — констатировала она, глядя на мужа пустыми глазами. — Там внутри осколки скорлупы. И масло. Ореховое масло внутри геликоида.
— Да прочистишь ватной палочкой, делов-то, — Саша закатил глаза и громко хрустнул очередным орехом, который он теперь давил просто ладонями, сцепив пальцы в замок. — Ты вечно из мухи слона раздуваешь. Это же просто вещь. Инструмент. Ну, испачкался немного. Тряпочкой протри и иди фоткай своих телок.
— Просто вещь? — Юля почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разгораться холодный, колючий огонь. — Саша, этот объектив стоит как твоя машина. Та, которую ты разбил два года назад и продал на запчасти. Двести тридцать тысяч. Сейчас, с новым курсом, наверное, все триста.
Александр перестал жевать. На секунду в его глазах мелькнуло что-то вроде сомнения, но он тут же задавил это чувство привычной защитной агрессией.
— Не гони. Триста кусков за кусок стекла? Тебя развели как лохушку в магазине, а ты мне теперь мозги паришь. Не может эта хреновина столько стоить. Там весу-то — килограмм от силы.
— Это профессиональная оптика, — Юля говорила тихо, стараясь не сорваться на визг. Она понимала, что крик сейчас будет признаком слабости. — Там внутри линзы, выточенные с точностью до микрон. Ультразвуковой мотор. Стабилизатор. А ты им… орехи.
Она перевернула объектив. Контакты байонета были замяты. Один из золотистых пинов был вдавлен внутрь. Видимо, Саша использовал его как ударную часть, когда «блендой» не получалось.
— У меня съемка через час, — сказала Юля, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Коммерческая. Крупный заказчик. Портреты. Мне нужен именно этот объектив. Именно этот рисунок. А у меня в руках теперь просто дорогая погремушка с орехами внутри.
— Ну возьми другой! — рявкнул Саша, его начало раздражать это затянувшееся отчитывание. — У тебя полный рюкзак этих трубок. Какая разница, чем щелкать? На кнопку нажала — птичка вылетела. Развела тут трагедию Шекспира. Я есть хочу, понимаешь? Орехов захотелось. А в доме бардак, молотка не найти. Сама виновата, что вещи разбрасываешь где попало. Убирать надо свое барахло.
Он потянулся к пачке сигарет, лежащей тут же, среди скорлупы.
— И вообще, — добавил он, чиркая зажигалкой и выпуская дым в сторону вытяжки, — техника должна служить человеку, а не наоборот. Если твоя камера ломается от пары ударов об стол — значит, говно у тебя камера. Китайская подделка. Нормальная вещь должна быть надежной. Как автомат Калашникова. А ты купила хрустальную вазу и молишься на нее.
Юля смотрела на жирные отпечатки пальцев на корпусе объектива. Она видела в них не просто грязь. Она видела в них полное, тотальное неуважение. Не к вещи. К ней. К её труду. К тем часам, когда она стояла под дождем, ловя кадр. К тем ночам, когда она ретушировала снимки до рези в глазах, чтобы купить этот чертов кусок стекла.
Для Саши её работа была «щелканьем». А её инструменты — просто тяжелыми предметами, которыми удобно колоть орехи, если лень искать молоток.
Она аккуратно положила объектив на край стола. Подальше от скорлупы.
— Значит, техника должна быть надежной? — переспросила она. Голос её стал ровным, безжизненным. — И если вещь ломается от удара — это плохая вещь?
— Именно! — Саша самодовольно кивнул, решив, что наконец-то донес до глупой бабы простую мужскую истину. — Прочность — это главное. А ты набрала хрупкого мусора и трясешься.
Юля кивнула. Один раз. Коротко и резко.
— Я тебя услышала, — сказала она. — Ты абсолютно прав. Прочность — это главное.
Она развернулась на пятках и вышла из кухни. Саша лишь хмыкнул ей вслед и потянулся за новым орехом, довольный тем, что так легко поставил жену на место. Он не видел её глаз. В них не было слез. В них был только холодный расчет и отражение разбитой передней линзы.
Саша не унимался. Ему, очевидно, казалось мало просто испортить вещь — нужно было еще и идеологически обосновать своё варварство, растоптать саму ценность того, что он только что уничтожил. Он чувствовал себя победителем в этом споре, ведь жена замолчала, а молчание для него всегда означало согласие или отсутствие аргументов.
— Нет, ты реально подумай, — его голос догонял Юлю в коридоре, просачиваясь сквозь стены, гулкий и уверенный. — Если твоя «профессиональная» техника боится обычной скорлупы, то грош ей цена. Это же маркетинг, Юля! Вас, фотографов, разводят как детей малых. Наклеят красный шильдик, напишут «Professional», и вы бежите, деньги несете. А по факту — стекло стеклом. Оконная рама и то прочнее.
Юля остановилась в дверном проеме. Она не плакала. Слез не было, их высушила внезапная, кристальная ясность происходящего. Она смотрела на свои руки. На пальцах всё еще оставалась въевшаяся черная краска от резины кольца зумирования — следы десятков часов ретуши и съемок, которые превращались в эти самые объективы.
Она медленно вернулась на шаг назад, чтобы видеть его. Саша сидел, развалившись на стуле, и подкидывал в воздух очередной орех.
— Ты считаешь, что моя работа — это развод? — тихо спросила она.
— Да какая это работа, Юль? — он хохотнул, поймав орех ртом. — Не смеши мои тапки. Работа — это когда ты спину гнешь, когда мешки таскаешь или баранку крутишь по двенадцать часов. А ты? Пришла, на кнопочку нажала, с девочками похихикала, шампанского выпила — и домой. И за это еще двести тысяч просишь за стекло? Да я уверен, этот объектив на «Алиэкспрессе» пятерку стоит. Тебя просто надули, а ты теперь на меня срываешься, потому что признать стыдно, что купила фуфло.
Он говорил это с такой легкой, снисходительной улыбкой, словно объяснял несмышленому ребенку, почему нельзя есть песок. В его мире не существовало понятий «композиция», «светотень», «глубина резкости». В его мире существовал только вес и прочность. Если вещью нельзя забить гвоздь — вещь бесполезна. Если работа не вызывает грыжу — это не работа.
Юля смотрела на него и видела не мужа, а чужого, неприятного человека. Как она раньше не замечала этой пропасти? Он ведь всегда так относился к её увлечению, ставшему профессией. «Фотки», «щелканье», «халтурка». Просто сегодня эта пренебрежительность обрела физическую форму — форму расколотой передней линзы.
— То есть, по твоей логике, — медленно, взвешивая каждое слово, произнесла Юля, — ценность вещи определяется только её способностью выдерживать удары? Если вещь ломается, значит, она плохая и жалеть её не стоит?
— Ну наконец-то дошло! — Саша даже хлопнул ладонью по столу, отчего гора скорлупы подпрыгнула. — Именно! Вещь должна служить. А не пылинки с неё сдувать. У меня вот перфоратор на даче — я им и бетон долбил, и раствор мешал, и как молоток использовал. Весь в царапинах, но работает! Вот это — техника. А твои стекляшки — это бижутерия.
— Бижутерия, — эхом повторила Юля.
Внутри неё что-то окончательно перегорело. Исчезла обида, исчезло желание доказать ему стоимость ремонта, исчез страх перед заказчиком. Осталась только холодная, стерильная пустота и новая, пугающая логика, которую ей так любезно предоставил муж.
Она больше не сказала ни слова. Развернулась и пошла в дальнюю комнату.
Здесь царил полумрак, разбавляемый лишь агрессивным неоновым свечением. На большом угловом столе, который занимал добрую треть комнаты, стоял его алтарь. Его гордость. Его «инструмент», как он любил говорить, хотя единственной работой, которую выполнял этот агрегат, была генерация виртуальных взрывов и перестрелок по ночам.
Игровой ноутбук последней модели. Топовая линейка. Агрессивный дизайн, напоминающий капот спорткара, переливающаяся всеми цветами радуги клавиатура, огромный 17-дюймовый экран с какой-то запредельной герцовкой.
Саша купил его месяц назад. Взял в кредит, конечно же, потому что «настоящий геймер не может играть на калькуляторе». Он сдувал с него пылинки. Он купил для него специальную охлаждающую подставку. Он протирал экран специальными салфетками из микрофибры каждый вечер, перед тем как сесть за очередной рейд.
— Двести пятьдесят тысяч, — прошептала Юля, вспоминая ценник, который он с гордостью ей демонстрировал. — Плюс апгрейд оперативки. Плюс расширенная гарантия.
Она подошла к столу. Ноутбук тихо гудел вентиляторами, выдувая теплый воздух. На экране застыла пауза в какой-то стратегии. Юля провела пальцем по крышке. Приятный на ощупь, матовый софт-тач пластик. Дорогой. Качественный.
Но ведь, следуя логике Александра, это всего лишь кусок пластика и кремния. Если он хороший, он должен быть прочным. Если он стоит таких денег, он должен выдерживать бытовые нагрузки. Разве нет?
Юля аккуратно, стараясь не делать резких движений, отсоединила магнитный кабель зарядки. Выдернула штекер мышки. Отключила дорогие наушники, висевшие на специальной подставке.
Ноутбук оказался неожиданно тяжелым. Килограмма три, не меньше. Солидная вещь. Надежная. Как перфоратор.
Она взяла его в руки. Теплый корпус грел ладони. В коридоре снова послышался голос мужа, который, видимо, решил, что разговор не окончен:
— Юль, ты там что, ревешь? Да брось ты, купим мы тебе новое стекло. С зарплаты отложу, если будешь себя хорошо вести. Или клеем зальем трещину, вообще незаметно будет!
«Клеем зальем», — пронеслось в голове Юли.
Она крепче перехватила ноутбук и двинулась обратно на кухню. Её шаги были твердыми. Она несла в руках не просто компьютер. Она несла аргумент. Единственный аргумент, который мог понять человек, коловший орехи объективом за двести тысяч. Теория прочности требовала экспериментального подтверждения.
Юля вошла на кухню бесшумно, как призрак. В руках она несла ноутбук, словно поднос с дорогим угощением. Клавиатура продолжала переливаться агрессивной красно-синей волной, а кулеры тихо и натужно гудели, пытаясь охладить разогнанный процессор. На экране застыла картинка: меню паузы какой-то игры, где мускулистый герой стоял на фоне горящих руин.
Саша даже не обернулся сразу. Он был слишком занят — пытался расколоть особо крепкий орех, сжав его двумя ладонями и кряхтя от напряжения.
— О, ты чего? — он наконец заметил краем глаза движение и неоновое свечение. — Решила мне комп принести? Молодец. Поставь вон туда, на подоконник, а то тут места нет, всё в скорлупе. Я ща доем и пойду катку доигрывать.
Он выплюнул кусочек перегородки на пол и самодовольно усмехнулся. Ему казалось, что инцидент исчерпан. Жена подулась, походила, осознала свою неправоту и теперь пытается загладить вину, проявляя заботу. Типичная бабская логика, как любил рассуждать Саша за пивом с друзьями: сначала истерика, потом покорность.
Юля не ответила. Она подошла не к подоконнику, а к центру кухни, туда, где на полу лежал потертый линолеум, местами прожженный сигаретами.
Она медленно, подчеркнуто аккуратно опустилась на корточки. Поставила ноутбук на пол. Раскрыла его пошире, чтобы экран смотрел в потолок.
— Эй, ты чего делаешь? — Саша перестал жевать. В его голосе промелькнула нотка недоумения, смешанная с брезгливостью. — Пол грязный, Юль. Там пыль, крошки. Ты совсем кукухой поехала? Подними сейчас же, там воздухозаборники снизу, он шерсти насосет! Это тебе не твоя камера, это сложная техника, она ухода требует!
Юля выпрямилась. Ноутбук у её ног светился в полумраке кухни как портал в другое измерение. Дорогой, мощный, хрупкий.
Она повернулась к плите. Там, на чугунной решетке, стояла старая, тяжелая сковорода. Советская, черная от многолетнего нагара, весом, наверное, килограмма в три, не меньше. На дне еще блестело застывшее масло после утренней яичницы. Это была та самая сковорода, которой Саша любил прибивать отходящий плинтус, потому что ленился искать молоток.
Юля взялась за ручку. Холодный металл приятно оттянул руку. Знакомая тяжесть. Надежная.
— Юля? — Саша напрягся. Он отложил орех. Его глаза сузились, пытаясь поймать её взгляд, но она смотрела сквозь него. — Ты чего удумала? Сковородку зачем взяла? Жрать готовить будешь? Так я орехов поел, не хочу пока.
Юля подошла к ноутбуку. Она встала так, чтобы Саша всё видел. Чтобы он не упустил ни одной детали.
— Ты сказал, что если вещь ломается от удара — это плохая вещь, — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. — Ты сказал, что техника должна быть надежной. Как перфоратор.
— Ну сказал, и чё? — Саша начал подниматься со стула, почувствовав неладное. Его лицо начало терять выражение ленивого превосходства, сменяясь тревожной гримасой. — Юля, положи сковороду. Ты чего, дура? Это ноут! Он двести пятьдесят штук стоит!
— Сковорода тоже тяжелая, — Юля перехватила ручку поудобнее, двумя руками, как бейсбольную биту, только вертикально. — И удобная. Идеально ложится в руку.
Она не стала замахиваться от плеча, театрально и широко. Нет. Она просто подняла тяжелый чугун на уровень груди и резко, с силой, добавив к весу сковороды инерцию своего тела, опустила его вниз.
Прямо на открытую клавиатуру и светящийся экран.
Звук был страшным. Это был не звон, не грохот. Это был влажный, тошнотворный хруст. Звук, с которым умирают высокие технологии. Хрустнул дорогой пластик корпуса. Лопнула, разлетаясь мириадами невидимых осколков, IPS-матрица. Жалобно скрипнули петли.
— ТВА-А-АРЬ! — заорал Саша, подрываясь с места так резко, что стул опрокинулся назад с грохотом.
Юля подняла сковороду. На черном, закопченном дне отпечатались клавиши «W», «A», «S», «D» в обратном порядке. Экран ноутбука больше не светился. Он был продавлен внутрь, превратившись в месиво из черного стекла и жидких кристаллов, по которому змеились разноцветные полосы агонии. Корпус прогнулся, тачпад выскочил из пазов.
Но этого ей показалось мало. Теория прочности требовала повторного теста.
Пока Саша, спотыкаясь о перевернутый стул, летел к ней через всю кухню, она ударила второй раз. Теперь уже с размаху, с оттяжкой. Чугун с гулким «БДУМ!» врезался в то, что осталось от клавиатуры. Полетели черные кнопки, словно выбитые зубы. Кусок пластика отлетел в сторону и ударился о холодильник. Что-то внутри ноутбука коротко и сухо щелкнуло, пошел едкий, химический дымок.
Саша налетел на неё, пытаясь выхватить сковороду, но поскользнулся на собственной ореховой скорлупе, рассыпанной по полу, и едва не рухнул рядом со своим погибшим электронным другом. Он схватился за столешницу, тяжело дыша, его лицо налилось кровью, глаза вылезли из орбит.
— Ты… ты что наделала?! — прохрипел он, глядя на груду пластика и металла, которая еще минуту назад была его гордостью, его окном в мир, его статусом. — Ты его убила! Ты разбила ноут! Сука! Он же на гарантии! Кредит еще два года платить!
Он упал на колени перед останками компьютера. Его руки дрожали, он боялся прикоснуться к тому, что натворил чугун. Он просто смотрел на вдавленный внутрь экран, на вывернутые кишки материнской платы, которые проглядывали сквозь дыру в корпусе.
Юля стояла над ним, опустив сковороду. Её дыхание было ровным. Руки не дрожали.
— Ничего ему не будет, — сказала она, глядя на макушку мужа. — Это же техника. Просто вещь. Клеем зальешь, вообще незаметно будет. Там весу-то — три килограмма пластика. Не может он двести тысяч стоить. Тебя развели, Саш.
Она аккуратно положила сковороду на стол, прямо поверх ореховой шелухи. Металл звякнул о блюдце.
— Китайская подделка, наверное. Нормальный ноут должен удар держать. Как автомат Калашникова. Правда?
Саша поднял на неё взгляд. В его глазах плескалась смесь животного ужаса и безумной, неконтролируемой ярости. Он медленно осознавал, что его мир, его правила, его логика только что были использованы против него самого с разрушительной эффективностью. И возразить ему было нечего, потому что каждое её слово было его собственным словом, только отлитым в чугуне.
— Ты больная! Ты психопатка! Тебе лечиться надо, слышишь?! — Саша орал так, что на шее вздулись сизые вены, а изо рта летели слюни. Он сидел на полу, обнимая искореженный корпус ноутбука, словно мать, оплакивающая дитя. Его пальцы судорожно пытались вставить на место вылетевшие кнопки, но крепления были сломаны, и черные квадратики пластика просто сыпались обратно на линолеум.
Юля смотрела на него сверху вниз. В её взгляде не было ни торжества, ни сожаления. Только брезгливая усталость, какая бывает, когда смотришь на раздавленного таракана.
— Не истери, — бросила она, копируя его интонацию получасовой давности. — Что ты ведешь себя как баба? Это всего лишь железо. Купишь новый. Кредит еще один возьмешь, тебе не привыкать.
— Ты не понимаешь! — завыл Александр, пытаясь поддеть ногтем крышку, чтобы оценить ущерб внутренностям. — Тут вся моя жизнь! Тут сейвы! Тут аккаунт, в который я вложил больше, чем ты в свои тряпки за пять лет! Тут фотографии с рыбалки, документы по работе… Черт, жесткий диск! Если он посыпался, я тебя убью!
Он осекся, подняв на жену налитые кровью глаза. Но угроза повисла в воздухе бессильным облачком пара. Он не мог её убить. Он вообще ничего сейчас не мог, кроме как скулить над грудой дорогого лома.
— Фотографии с рыбалки? — Юля усмехнулась, и эта усмешка была острее осколка линзы. — А зачем тебе фотографии? Ты же сам сказал: на кнопку нажал — и готово. Никакой ценности. Мусор.
— Это другое! — взвизгнул он, вскакивая на ноги. Ноутбук, жалобно звякнув внутренностями, повис в его руке, складываясь пополам в месте перелома корпуса. — Это компьютер! Это сложная вычислительная машина! А ты… ты просто взяла и… сковородкой!
— Вещи собирай, — тихо, но так, что у Саши заложило уши, произнесла Юля. — Прямо сейчас.
Александр замер. Он ожидал продолжения скандала, криков, взаимных обвинений, после которых обычно следовало бурное примирение или хотя бы угрюмое молчание по разным углам. Но он не ожидал этого ледяного спокойствия.
— Чего? — переспросил он, растерянно моргая.
— Я сказала: пошел вон из моей квартиры. Собирай свои шмотки, забирай свой металлолом и вали. К маме, к друзьям, на вокзал — мне плевать. Чтобы через двадцать минут твоего духа здесь не было.
— Ты не имеешь права! — он попытался вернуть себе доминирующую позицию, выпятив грудь. — Это и мой дом тоже! Мы женаты!
— Квартира моя, Саш. Куплена до брака. Ты здесь просто прописан, и то временно. Так что юридически ты здесь никто. А фактически — ты просто вредитель. Как моль. Или как крыса, которая грызет всё, что плохо лежит. Только крысы умнее — они не жрут стекло.
Саша открыл рот, чтобы что-то ответить, чтобы унизить её, ударить по больному, но слова застряли в горле. Он посмотрел на стол, где лежал убитый объектив. Потом на свои руки, в которых умирал ноутбук. В его мозгу, затуманенном яростью и обидой, наконец-то начала простраиваться причинно-следственная связь, но признать её — значило проиграть.
— Ах так… — прошипел он, чувствуя, как лицо идет пятнами. — Ну и отлично. Ну и пошла ты. Думаешь, я держаться буду за эту халупу? Да я найду себе бабу нормальную, а не истеричку с фотоаппаратом вместо башки! Кому ты нужна будешь, старая дева с прицепом из объективов?
Он швырнул остатки ноутбука на диван в кухне (терять было уже нечего) и рванул в спальню.
Юля осталась на кухне. Она слышала, как он мечется по комнате, как с грохотом выдвигаются ящики комода. Слышала звук рвущейся ткани — видимо, в спешке он что-то зацепил. Слышала маты, которые он цедил сквозь зубы.
Ей было всё равно. Внутри неё образовалась звенящая, стерильная тишина. Будто кто-то выключил шумный, раздражающий прибор, который гудел над ухом годами.
Через десять минут Саша вылетел в коридор. На нем была куртка, надетая поверх домашней майки, в руках — спортивная сумка, из которой торчал рукав рубашки, а под мышкой он всё так же бережно, с маниакальным упорством сжимал обломки ноутбука. Другой рукой он тащил системный блок от старого компьютера, который стоял под столом. Провода волочились по полу, цепляясь за углы.
Он остановился в дверях кухни. Тяжело дыша, потный, взъерошенный, с бегающими глазами. Он искал, что сказать напоследок. Что-то такое, что уничтожило бы её морально, растоптало бы так же, как она растоптала его игрушку.
— Ты мне еще должна будешь! — выплюнул он. — Я на этот ноут полгода пахал! Я в суд подам! За порчу имущества!
— Подавай, — Юля взяла со стола веник и совок. — А я подам встречный. И приложу чек на объектив. И экспертизу. Посмотрим, кто кому должен останется. Учитывая, что мой объектив стоил дороже твоего пластикового гроба.
Саша скрипнул зубами. Он понимал, что она права. И от этого его ненависть становилась только гуще, чернее.
— Чокнутая, — бросил он и шагнул к входной двери. — Живи со своими стекляшками. Надеюсь, ты ими подавишься.
Он не стал хлопать дверью. Он просто вышел, оставив дверь распахнутой настежь, впуская в квартиру холодный сквозняк из подъезда. Слышно было, как он громыхает сумкой по ступенькам, не вызывая лифта, словно хотел сбежать отсюда как можно быстрее.
Юля подошла к двери и спокойно закрыла её на два оборота замка. Щелчок металла показался ей самым прекрасным звуком на свете. Лучше затвора любой камеры.
Она вернулась на кухню. Осмотрела поле битвы.
На столе, в лучах закатного солнца, поблескивала треснувшая линза объектива Canon. Рядом валялась тяжелая чугунная сковорода с отпечатками клавиш на днище. Пол был усеян ковром из скорлупы грецких орехов, смешанной с мелкими черными осколками пластика, кнопками с латинскими буквами и кусочками микросхем.
Органический мусор и технологический мусор. Теперь они были единым целым.
Юля опустилась на корточки и начала мести. Жесткие прутья веника сгребали всё в одну кучу. Хруст скорлупы смешивался с хрустом пластика.
— Сковорода тоже тяжелая и удобная, — прошептала она в пустоту, сгребая в совок клавишу «Esc» вместе с перегородкой грецкого ореха. — А ноутбуку ничего не будет. Это же техника.
Она высыпала содержимое совка в мусорное ведро. Туда же отправился и объектив. Без сожаления. Без дрожи в руках. Просто тяжелый, бесполезный предмет, который выполнил свою последнюю функцию — показал ей, с кем она жила всё это время.
Завтра она купит новый. Или возьмет в аренду. Это решаемо. Деньги можно заработать. Стекло можно заменить. А вот мозги, если их нет, не купишь ни за какие двести тысяч.
Юля поставила сковороду на плиту. Нужно было помыть её от пластиковой крошки. Вечером она пожарит себе картошку. В тишине. Без хруста орехов и гула вентиляторов. И это будет самый вкусный ужин за последние пять лет…
