— Где сдача, я тебя спрашиваю? Я дал тебе пять тысяч, а здесь только три с половиной! Ты опять накупила себе всякой дряни? Я же сказал: мы экономим каждую копейку, пока я не куплю новую машину! Ты что, тупая? Или ты меня специально доводишь?! — голос Анатолия ударил по ушам раньше, чем Светлана успела закрыть за собой тяжелую входную дверь.
Она застыла на пороге, так и не переступив грязную черту придверного коврика. В обеих руках у неё были набитые до отказа полиэтиленовые пакеты-майки, ручки которых, растянувшись под весом картошки и банок, превратились в тугие струны и больно врезались в побелевшие ладони. Кровообращение в пальцах остановилось еще на лестнице, пока она тащила этот груз на третий этаж без лифта, но мужа это совершенно не волновало.
Анатолий стоял в узком коридоре, преграждая путь в квартиру своим грузным телом, одетым в растянутые домашние треники и линялую футболку. Он не сделал ни шага навстречу, чтобы забрать тяжесть из женских рук. Его поза выражала лишь требовательное ожидание, как у таможенника, поймавшего контрабандиста с поличным. Его взгляд шарил не по лицу жены, не по её уставшим глазам, а исключительно по карманам её куртки, где, по его расчетам, должны были лежать деньги.
— Толя, дай мне зайти хотя бы, — глухо произнесла Светлана, чувствуя, как пакет с бытовой химией и овощами тянет плечи вниз, к полу. — Руки отваливаются. Пакеты тяжелые.
— Пакеты подождут. Деньги на бочку, — отрезал он, протягивая широкую ладонь ладонью вверх. Жест был отработанный, хозяйский. — Я калькуляцию в голове прикинул. Ты по списку должна была уложиться в три двести. Максимум. Где остальное?
Светлана с трудом, стараясь не уронить ношу, перехватила оба пакета в левую руку. Правая рука, онемевшая и красная, нырнула в карман дешевого пуховика. Она вытащила смятые купюры и горсть мелочи, высыпав всё это в требовательную ладонь мужа. Монеты звякнули, одна пятирублевая упала на пол и покатилась к плинтусу, но Анатолий даже не посмотрел на неё. Он жадно, с пугающей скоростью начал пересчитывать бумажки.
— Раз, два, три… Пятьсот… Семьсот… — бормотал он, шевеля губами.
В квартире пахло жареным луком и затхлостью — Анатолий, сидя дома в свой выходной, даже не подумал проветрить помещение, экономя тепло, за которое, как он любил повторять, «уплачено кровными». Его одержимость новой машиной — японским кроссовером, который он присмотрел еще полгода назад — превратилась в домашнюю тиранию. Режим жесткой экономии был введен в одностороннем порядке и касался исключительно трат Светланы. Сам Анатолий считал себя главным стратегом и казначеем, чьи решения не обсуждаются.
— Ты издеваешься? — Анатолий поднял на неё тяжелый, налитый злобой взгляд. — Здесь тысяча триста сорок. Где еще сто шестьдесят рублей? Ты что, на маршрутке поехала? Я же говорил: пешком полезно, тут всего три остановки!
— Я шла пешком, Толя, — Светлана наконец опустила пакеты на пол. Глухой стук картофеля об пол прозвучал как удар молотка судьи. Она начала расстегивать куртку, но пальцы не слушались. — Молоко подорожало. И масло. Цены выросли, ты не заметил?
— Не надо мне тут заливать про инфляцию! — рявкнул он, пряча деньги в свой карман. — Я цены мониторю в приложении. Масло по акции в соседнем квартале дешевле на двадцать рублей. Тебе лень было пройти лишние пятьсот метров? Лень, да? Королева развалится?
Он шагнул к ней вплотную, загнав её спиной в холодную металлическую дверь. От него пахло несвежим потом и въедливым раздражением. Светлана видела каждую пору на его лице, каждую морщину, искаженную жадностью. Это был не муж, а аудитор, который пришел с проверкой в проворовавшийся отдел.
— Чек, — коротко бросил он. — Давай чек. Сейчас мы посмотрим, как там молоко подорожало.
Светлана вздохнула. Это был ритуал. Каждый поход в магазин заканчивался этим унизительным досмотром. Она снова полезла в карман, достала длинную белую ленту кассового чека и протянула ему.
Анатолий выхватил бумажку так резко, словно боялся, что она исчезнет. Он поднес чек к глазам, щурясь в полумраке прихожей — лампочку на сто ватт он давно выкрутил, вкрутив тусклую «сороковку» ради всё той же проклятой экономии.
— Так… Картофель эконом… Хлеб дарницкий… — читал он вслух, водя пальцем по строчкам. — Макароны… А это что?!
Его палец замер на одной из позиций, и лицо начало наливаться багровым цветом. Он ткнул чеком в лицо жене, едва не задев её нос.
— Я тебя спрашиваю, это что такое? Пункт номер семь! Ты совсем страх потеряла?
Светлана знала, что там. Она знала, что сейчас начнется, но у неё не было сил оправдываться. Она просто хотела снять уличную обувь и вымыть руки.
— Это йогурт, Толя, — тихо сказала она. — Простой йогурт без добавок. У меня желудок болит второй день, ты же знаешь.
— Желудок у неё болит! — взревел Анатолий, и его голос отразился от голых стен прихожей. — Овсянку свари на воде — и пройдет твой желудок! Йогурт ей подавай! Ты посмотри на цену! Семьдесят рублей за баночку какой-то слизи! Ты в своем уме? Это литр бензина! Ты сожрала сейчас литр бензина для нашей будущей машины!
Он смял чек в кулаке, но тут же расправил его обратно — отчетность должна быть сохранена. Его глаза лихорадочно бегали по списку дальше, и Светлана поняла: йогурт был только началом. Он искал повод для казни, и он его обязательно найдет.
— А ну-ка… — зловеще протянул он, глядя на пакеты у её ног. — Давай-ка сюда. Выкладывай всё. Живо.
— Толя, давай на кухне, пожалуйста… — попыталась возразить Светлана, но он перебил её жестом, не терпящим возражений.
— Здесь! — гаркнул он. — Прямо здесь, на коврике. Я не собираюсь тащить в кухню то, что, возможно, полетит в мусоропровод. Показывай, на что ты променяла моё спокойствие.
— Ты глухая? Я сказал — выкладывай! Или мне самому помочь? — Анатолий не стал дожидаться, пока жена, оцепеневшая от абсурдности происходящего, пошевелится.
Он резко наклонился, схватил оба пакета за дно и с силой дернул их вверх. Содержимое с грохотом посыпалось на пол. Это был звук крушения надежд на спокойный вечер. Тяжелая сетка с картошкой гулко ударилась о плитку, одна из картофелин выкатилась сквозь ячейку и покатилась к грязным ботинкам Анатолия. Упаковка яиц, к счастью, пластиковая, приземлилась на кучу яблок, чудом не открывшись. Батон хлеба шлепнулся прямо на мокрый след, оставленный его уличной обувью, впитав в себя серую жижу растаявшего снега и уличной грязи.
Светлана смотрела на это гастрономическое побоище, и внутри у неё что-то оборвалось. Продукты, которые она выбирала, стоя в очередях, которые тащила через весь район, теперь валялись в грязи, как мусор.
— Вот так! — торжествующе рявкнул Анатолий, пнув носком тапка пачку макарон, чтобы лучше видеть «улики». — Теперь проведем инвентаризацию. А то ишь, привыкла деньги транжирить, пока муж на работе горбатится.
Он присел на корточки, напоминая стервятника над падалью. Его пальцы брезгливо перебирали покупки. Он брал каждый предмет, вертел его перед глазами, сверял с чеком, который всё еще был зажат в его левой руке, и выносил вердикт.
— Картофель… — он сжал сетку так, что овощи заскрипели. — Мелкий. Гнилой наполовину. Ты куда смотрела? В телефон свой пялилась? За эти деньги можно было отборную взять на рынке, если бы ты не ленилась и прошла две остановки пешком. Но нет, мы же барыня, нам в супермаркете удобнее!
— Толя, это обычная картошка, — тихо, почти беззвучно произнесла Светлана. Она прижалась спиной к вешалке с одеждой, стараясь стать невидимой. Запах сырой земли от картофеля смешался с запахом его гнева. — На рынке обвешивают, ты же знаешь.
— Молчать! — он швырнул сетку в угол. — Я слова тебе не давал. Дальше смотрим. Молоко. «Простоквашино»? Ты серьезно? Я же русским языком говорил: бери местное, в мягком пакете! Оно на одиннадцать рублей дешевле! Одиннадцать рублей, Света! В месяц это триста тридцать рублей. В год — почти четыре тысячи! Это, между прочим, замена масла и фильтров! А ты это просто в унитаз спускаешь!
Он схватил бутылку молока и с такой силой поставил её обратно на пол, что пластик хрустнул, но выдержал. Анатолий вел себя так, словно искал наркотики, а не еду. Его глаза лихорадочно бегали по рассыпанным продуктам, выискивая тот самый «криминал», который он заметил в чеке.
И он его нашел.
Среди скромного набора круп и дешевых консервов, под пачкой самого дешевого чая, лежал тот самый злополучный йогурт с кусочками персика и — самое страшное — плотный, золотистый брикет молотого кофе.
Анатолий замер. Его рука медленно потянулась к кофе. Он взял пачку двумя пальцами, словно это была дохлая крыса, и поднял её на уровень глаз Светланы.
— «Arabica Exclusive», — прочитал он по слогам, и голос его стал зловеще тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Четыреста пятьдесят рублей. Четыреста. Пятьдесят.
В прихожей повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно, как гудит старый холодильник на кухне и как тяжело дышит Анатолий.
— Света, — он медленно поднялся с корточек, не сводя глаз с золотистой упаковки. — Мы же договорились. Мы пьем растворимый. Тот, что по акции, в большой жестяной банке. Его на три месяца хватает. А это… Это что такое?
— Я просто хотела нормального кофе, Толя, — голос Светланы был сухим и ломким. — Один раз в месяц. Я работаю, я тоже приношу деньги в дом. Я имею право выпить чашку кофе, который пахнет кофе, а не жженой резиной?
Это было ошибкой. Упоминание о её правах и деньгах подействовало на него как красная тряпка на быка. Лицо Анатолия исказилось, вены на шее вздулись.
— Ты имеешь право?! — заорал он, брызгая слюной. — Ты имеешь право?! Да твоей зарплаты хватает только на коммуналку и твои же прокладки! Основной добытчик здесь я! Я откладываю каждую копейку! Я хожу в одних штанах три года! Я не пью пиво с мужиками! Я коплю нам на машину, чтобы мы как люди ездили, а не толкались в автобусах! А ты?
Он шагнул к ней, тыча пачкой кофе ей в лицо. Твердый угол упаковки больно царапнул её щеку, но она не отшатнулась. Ей было уже всё равно.
— Ты паразит, Света! Ты настоящий паразит! — продолжал он, заводясь всё сильнее. — Ты знаешь, что такое четыреста пятьдесят рублей? Это новые дворники! Это канистра антифриза! Это половина бака бензина! А ты хочешь это выпить и выссать? Ты понимаешь, что ты сейчас украла у меня деталь от машины? Ты украла у нас будущее ради своей прихоти!
Анатолий перевел взгляд на йогурт, валяющийся у плинтуса.
— И йогурт этот… Десерт ей захотелось! Сладкой жизни захотелось? — он нагнулся, схватил пластиковый стаканчик и сжал его в кулаке. Фольга на крышке лопнула, и розоватая липкая масса брызнула сквозь его пальцы, капая на грязный пол и на его же штаны. Но он этого даже не заметил. — Ты эгоистка, Света. Тупая, жадная эгоистка. Я тут строю планы, рассчитываю бюджет до копейки, выкраиваю, а ты приходишь и одним махом перечеркиваешь всё!
Он швырнул раздавленный стаканчик йогурта в кучу продуктов. Липкие брызги полетели на куртку Светланы. Она молча смотрела на пятно, расплывающееся на дешевой синтетике, и чувствовала странное спокойствие. Это был конец. Не просто скандал, а точка невозврата. Она видела перед собой не мужа, а чужого, больного человека, одержимого вещами, для которого банка кофе была дороже живой жены.
— Ты смотришь на меня как на врага, — прошипел Анатолий, видя её пустой взгляд. — Думаешь, я жадный? Я хозяйственный! А ты — транжира! Если бы не я, ты бы по миру пошла!
Он снова поднял пачку кофе. Его пальцы впились в упаковку так, что казалось, она сейчас лопнет.
— Значит, кофе захотела? Хорошего, дорогого? — в его глазах заплясали безумные огоньки. — Ну так получай!
Он замахнулся. Светлана инстинктивно зажмурилась, ожидая удара, но удар предназначался не ей. Пока.
— А ну не смей отворачиваться, когда я с тобой разговариваю! — взревел Анатолий.
В его руке блеснула увесистая стеклянная банка растворимого кофе — того самого, «элитного», который Светлана позволила себе купить ради минуты утреннего удовольствия. Анатолий, не разжимая пальцев, с силой швырнул её. Но не в сторону, не на пол, а прицельно — прямо в стену, буквально в десяти сантиметрах над головой жены.
Звук удара был оглушительным, коротким и страшным. Толстое стекло разлетелось вдребезги, превратившись в шрапнель. Коричневый порошок, спрессованный в гранулы, взорвался облаком пыли, мгновенно заполнив тесное пространство прихожей.
Светлана даже не успела вскрикнуть. Она лишь инстинктивно вжала голову в плечи, закрывая лицо руками. Мелкие осколки брызнули во все стороны, осыпая её волосы, куртку и шапку ледяным дождем. Кофейная пыль забилась в нос, осела на ресницах, смешалась с влагой на губах, создавая горький, вяжущий вкус страха.
— Нравится?! — орал Анатолий, его лицо перекосило от бешенства, ноздри раздувались, втягивая воздух, насыщенный густым, дурманящим ароматом арабики. — На, жри! Пей свой кофе! Ты же этого хотела? Получай! Вдыхай полной грудью, это же твои деньги! Твои барские замашки!
Он стоял посреди разгрома, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. На его щеке осталась царапина от отлетевшего осколка, но он даже не чувствовал боли. Адреналин бурлил в его крови, требуя выхода.
— Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я слепой? — он наступал на неё, хрустя стеклом под подошвами стоптанных тапок. — Ты тянешь меня на дно! Я пытаюсь выстроить нашу жизнь, я создаю фундамент, а ты — как крыса, которая прогрызает мешки с зерном! Паразитка! Самая настоящая паразитка!
Светлана медленно опустила руки. Стряхнула с плеча крупный осколок стекла. На тыльной стороне ладони выступила капелька крови — стекло всё-таки задело кожу. Она смотрела на мужа, и в её глазах не было ни слез, ни мольбы. Только пустота. Огромная, гулкая пустота, в которой умирали последние остатки привязанности.
— Я работаю на двух ставках, Света! Я беру подработки! Я экономлю на обедах, жру пустую гречку в судочке, пока мои коллеги ходят в столовую! — продолжал изливать яд Анатолий. — А всё ради чего? Ради того, чтобы ты спускала мои труды в унитаз? Йогурты? Кофе? Может, тебе еще шубу купить? Или на Мальдивы отправить?
Он пнул валяющуюся на полу банку с горошком, и та с грохотом откатилась к входной двери.
— Ты сидишь на моей шее и ноги свесила! Твоя зарплата — это смех! Копейки! Ты даже на бензин заработать не можешь, а требуешь комфорта! Я содержу эту квартиру, я плачу за свет, который ты жжешь, я покупаю еду, которую ты готовишь и сама же жрешь! Ты здесь — никто! Приживалка!
Светлана молчала. В голове стоял странный звон. Слова мужа долетали до неё как сквозь вату, но смысл их был кристально ясен. Она вдруг увидела себя его глазами: не женщина, не любимый человек, не партнер, а статья расходов. Досадная помеха на пути к его мечте — куску железа на четырех колесах.
Запах рассыпанного кофе стал невыносимым. Он душил, вызывал тошноту. Дорогой, благородный аромат в сочетании с грязью на полу, с раздавленным йогуртом, с вонью старого подъезда, просачивающейся сквозь щели, создавал сюрреалистичную картину их брака.
— Что ты молчишь? — Анатолий остановился в шаге от неё, его грудь вздымалась. — Язык проглотила? Или совесть наконец проснулась? Хотя откуда у тебя совесть… Ты же только брать умеешь. Давать ты давно разучилась. Ни в постели от тебя толка, ни в хозяйстве. Пустое место. Балласт.
Он сплюнул на пол, прямо в коричневое месиво из кофе и грязи.
— Знаешь, сколько стоит новая коробка передач на «Тойоту»? — вдруг спросил он, меняя тон на зловеще-спокойный. — Столько, сколько ты за полгода не заработаешь. А я накоплю. Я куплю эту машину. И я буду ездить на ней один. Потому что ты не заслужила сидеть на пассажирском сиденье. Твое место — в автобусе, с бабками и алкашами. Там тебе самое место.
Светлана медленно вытерла кровь с руки о куртку. Она посмотрела на свои ботинки, припорошенные кофейной пудрой. Посмотрела на пакеты, выпотрошенные, как внутренности жертвенного животного.
Внутри неё что-то щелкнуло. Тихо, как перегорает предохранитель. Исчез страх. Исчезло желание оправдываться, объяснять про инфляцию, про то, что она тоже человек, про то, что её зарплата уходит на их общую ипотеку, о которой он так удобно забыл упомянуть. Все аргументы стали бессмысленными перед лицом этого тотального, всепоглощающего жлобства.
Она не стала поднимать продукты. Не стала собирать картошку. Не стала искать веник, чтобы убрать стекло.
Светлана просто развернулась к двери. Молча.
— Ты куда намылилась? — голос Анатолия дрогнул от неожиданности. Он ожидал истерики, слез, извинений, ползания на коленях с тряпкой. Но не этого ледяного спокойствия. — Я с тобой не закончил! А ну стоять!
Светлана потянулась к замку. Её пальцы коснулись холодного металла «собачки».
— Убирать кто будет? Пушкин? — заорал он, поняв, что теряет контроль над ситуацией. — Ты устроила срач, тебе и разгребать! Я пальцем не пошевелю!
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Светлана толкнула дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо, принося с собой запах сырости и табака, который показался ей сейчас чище и свежее, чем воздух в собственной квартире.
Она начала выходить, переступая через рассыпанный кофе, хрустя стеклом, оставляя за спиной всё: и продукты, и этот дом, и этого человека, превратившегося в чудовище.
— Ты что, совсем страх потеряла?! — Анатолий бросился к ней. — Куда пошла?! А деньги?! Верни полторы тысячи!
Он не мог позволить ей уйти вот так — с его деньгами, не униженной до конца, не сломленной. Это нарушало его картину мира. Он схватил её за рукав куртки, когда она уже была одной ногой на площадке.
— Стоять, я сказал! — рявкнул он, дергая её на себя. — Ты никуда не пойдешь, пока не отчитаешься за каждую копейку!
Ткань куртки натянулась. Светлана попыталась вырваться, сделать шаг вперед, к свободе, но хватка мужа была железной. Он вцепился в неё, как бультерьер, охраняющий свою миску.
— Пусти, — впервые за всё время произнесла она. Голос был хриплым, чужим.
— Не пущу! — его лицо было прямо перед ней, искаженное злобой. — Ты воровка! Ты украла у меня деньги! Ты испортила продукты! Ты мне за всё заплатишь!
Он дернул сильнее. Светлана пошатнулась, едва не упав обратно в квартиру, в этот кофейный ад. Но удержалась, ухватившись за косяк двери.
Это было уже не просто выяснение отношений. Это была война. И Анатолий был готов применить силу, чтобы вернуть свою собственность — и деньги, и жену, которую он тоже считал своей вещью.
— Не смей поворачиваться ко мне спиной! — рыкнул Анатолий, и его пальцы, словно стальные крюки, сжались на вороте её пуховика.
Светлана дернулась, пытаясь высвободиться, но силы были неравны. Муж рванул её на себя с такой яростью, что она едва устояла на ногах, ударившись плечом о дверной косяк. В его глазах, налитых кровью, не было ни грамма сожаления, ни тени любви — только холодный расчет и звериная злоба собственника, у которого пытаются отобрать имущество. И этим имуществом была не только она, но и те жалкие полторы тысячи рублей, которые он уже мысленно потратил на новый комплект свечей зажигания.
— Ты думаешь, ты самая умная? Думаешь, можно просто так взять и свалить, когда тебе вздумается? — шипел он, брызгая слюной ей в лицо. — А кто мне вернет разницу? Ты купила себе деликатесов, устроила тут погром, разбила банку за пятьсот рублей, а теперь решила, что гордая?
Светлана молчала. Её руки дрожали, пытаясь нащупать «собачку» молнии, чтобы застегнуть куртку. В подъезде гулял ледяной сквозняк, пробирающий до костей, но холод, исходящий от человека, с которым она прожила пять лет, был страшнее любого мороза. Ей нужно было застегнуться. Это казалось сейчас самым важным — создать хоть какую-то броню, тонкий слой синтепона между собой и этим безумием.
Анатолий заметил это движение. Его взгляд упал на её дрожащие пальцы, пытающиеся соединить края куртки.
— Куда ты застегиваешься? — заорал он, и в его голосе прозвучали истерические нотки. — Ты никуда не пойдешь! Ты останешься здесь и будешь убирать этот свинарник! Ты будешь вылизывать пол языком, пока не соберешь каждую крупинку кофе!
Он перехватил её руку, грубо отшвырнул её в сторону и сам схватился за борт куртки. Не для того, чтобы помочь или удержать. Он хотел уничтожить её защиту.
— Стой, кому сказал!
Анатолий с силой дернул молнию. Раздался противный, скрежещущий звук рвущейся ткани и ломающегося металла. Дешевая пластмассовая «собачка» не выдержала напора, вылетела из пазов и дзынькнула об пол, затерявшись где-то среди осколков стекла и картофельной шелухи. Но Анатолий на этом не остановился. В исступлении он рванул края куртки в разные стороны. Ткань затрещала, шов разошелся, и синтепон полез наружу белыми клочьями, словно внутренности распоротой игрушки.
Светлана ахнула, глядя на испорченную вещь. Это была её единственная зимняя куртка.
— Вот так! — торжествующе выдохнул Анатолий, тяжело дыша. В его руках остались нитки и кусок ткани. — Теперь ты точно никуда не пойдешь. Кому ты нужна такая? Оборванка! Нищенка!
Светлана посмотрела на него. В этот момент в ней умерло всё. Даже страх. Осталась только брезгливость. Она видела перед собой не мужчину, а перекошенное злобой существо в растянутых трениках, для которого кусок металла был важнее живого человека.
— Ты больной, — тихо, но отчетливо произнесла она. Это были первые слова за последние десять минут.
Эти слова стали детонатором. Лицо Анатолия пошло пятнами.
— Я больной?! Я?! — взревел он, и эхо его голоса заметалось по лестничным пролетам. — Я тебя кормлю! Я тебя одеваю! Я пашу как вол, чтобы у нас всё было! А ты меня оскорбляешь в моем же доме?
Он уперся ладонями ей в грудь и с силой толкнул.
Светлана не ожидала удара. Она попятилась назад, запнулась о высокий порог и вылетела на лестничную площадку. Ноги скользнули по гладкой плитке, и она, не удержав равновесия, больно ударилась плечом и бедром о грязную, исписанную маркером стену подъезда.
Анатолий стоял в дверном проеме, возвышаясь над ней, как тюремный надзиратель. Свет из прихожей падал на его фигуру, делая её огромной и зловещей. За его спиной, в глубине квартиры, в луже кофе и йогурта, валялись продукты — немые свидетели их разрушенной жизни.
— Вон! — рявкнул он, тыча пальцем в сторону лестницы, ведущей вниз. — Пошла вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было!
Светлана медленно, морщась от боли в ушибленном бедре, начала подниматься, опираясь рукой о холодную стену. Куртка распахивалась, обнажая домашнюю кофту, белый синтепон торчал из разорванного шва уродливой грыжей.
Анатолий вдруг спохватился. Он метнулся вглубь коридора. Через секунду он вернулся, держа в руках её сумку и зимние сапоги.
— Забирай свои манатки! — он швырнул сапоги в неё. Один сапог попал ей в ногу, второй отлетел к мусоропроводу. Сумка шлепнулась на бетонный пол, раскрыв пасть, из которой вывалилась расческа и пачка влажных салфеток. — Вали к мамочке! Вали к подружкам! Вали на вокзал! Мне плевать!
Светлана молча, не глядя на него, натянула сапоги прямо на носки, не застегивая молнии. Подняла сумку. Затолкала расческу обратно. Её движения были механическими, замедленными, как у контуженного человека.
— И запомни! — голос Анатолия звенел от металла. — Пока не вернешь мне полторы тысячи — на порог не пущу! Слышишь? Ты мне должна! Ты украла их из семейного бюджета! Отработаешь, вернешь, приползешь извиняться — тогда, может быть, я подумаю, пускать тебя обратно или нет!
Он ждал ответа. Ждал, что она начнет проситься обратно, плакать, говорить, что ей некуда идти на ночь глядя. Но Светлана просто стояла и смотрела на него пустым, стеклянным взглядом. В этом взгляде не было ничего. Абсолютный ноль.
Она повернулась и начала спускаться по ступенькам. Медленно. Шаг за шагом. Не держась за перила.
Анатолий, не дождавшись реакции, со всей дури шарахнул железной дверью. Грохот удара сотряс весь подъезд, с потолка посыпалась штукатурка. Лязгнул замок, проворачиваясь на два оборота. Щелкнула задвижка.
Светлана остановилась на пролет ниже.
В подъезде повисла тишина, нарушаемая лишь гудением лифта где-то на верхних этажах. Тяжелый, сладковатый запах дорогого кофе, вырвавшийся из квартиры в момент удара дверью, теперь медленно оседал вниз, смешиваясь с вонью застарелой мочи и сигаретного дыма.
Она стояла в порванной куртке, без шапки, сжимая в руке ручку сумки. В кармане не было ни копейки — всю наличность, до последнего рубля, она отдала ему. У неё не было ключей. Не было дома.
Но странное дело — впервые за эти годы, стоя на грязном бетоне, слушая, как за дверью муж продолжает орать в пустоту, проклиная её расточительность, она почувствовала, что дышать стало легче.
Светлана запахнула порванную куртку, прижав её к груди локтями, и пошла вниз, к выходу из подъезда, в темноту зимнего вечера. Возвращать полторы тысячи она не собиралась. Это была слишком маленькая плата за свободу, но слишком большая цена за опыт, который навсегда отбил у неё желание оправдываться за купленный йогурт…
