— Готовить ужин? Я?! Ты смеёшься? Я только что сделала укладку! Если ты голоден, закажи еду из ресторана, как нормальный мужик! А эти свои продукты из супермаркета можешь сам жевать сырыми! Я не собираюсь стоять у плиты и вонять луком! — заявила жена мужу, даже не повернув головы в его сторону.
Яна сидела на высоком барном стуле, закинув ногу на ногу так, что пола её шёлкового халата распахнулась, обнажая бедро, гладкое и блестящее от дорогого лосьона. В одной руке она лениво покачивала бокал с ледяным шардоне, другой листала ленту социальной сети, периодически постукивая длинным красным ногтем по экрану. Вся её поза выражала абсолютную отстранённость, словно она находилась не на собственной кухне, а в VIP-ложе театра, где идет скучная пьеса.
Антон стоял в дверях, чувствуя, как по спине под рубашкой течёт липкий, холодный пот. В обеих руках он сжимал ручки огромных, переполненных бумажных пакетов. Они были тяжелыми, неудобными, края врезались в ладони, перекрывая кровоток. Он тащил их от самой парковки, потому что лифт в их элитном доме снова встал на профилактику, и семь этажей пешком с мраморной говядиной, картофелем и банками солений дались ему нелегко.
Он с глухим стуком опустил ношу на пол. Плитка отозвалась недовольным звоном. Из одного пакета, накренившись, выглядывал длинный французский багет и пучок зеленого лука, который уже начал вянуть от душного воздуха.
— Яна, я устал, — голос Антона звучал хрипло, без просительных ноток, но с тяжёлой, свинцовой усталостью. — Я не прошу тебя готовить банкет на двенадцать персон. Я не прошу фаршировать щуку или печь пироги. Я купил стейки. Хорошие, дорогие рибаи. Я взял овощи, которые даже мыть не надо, они уже мытые. Всё, что от тебя требуется — это кинуть мясо на гриль и порвать салат руками. Это пятнадцать минут времени.
Женщина наконец соизволила оторваться от экрана смартфона. Она медленно повернула голову, и её взгляд скользнул по мужу с брезгливостью, с какой обычно смотрят на курьера, принёсшего пиццу не вовремя.
— Пятнадцать минут? — переспросила она, вскинув идеально выщипанную бровь. — Ты предлагаешь мне, своими руками, которые я сегодня увлажняла кремом за сорок тысяч, трогать сырое, кровавое мясо? Ты в своём уме, Антон? У меня завтра встреча с косметологом, а потом бранч с девочками. Ты хочешь, чтобы от меня разило чесноком и жареным жиром?
— От тебя будет пахнуть домом, Яна! Домом! — Антон сделал шаг вперед, переступая через пакеты. — Мы живём как соседи в отеле. Я прихожу — ты в телефоне. Мы едим из пластиковых коробок. В холодильнике только твои маски для лица и бутылки с вином. Я хочу нормальной еды. Горячей. Сделанной здесь, на этой кухне, в которую я вбухал три миллиона! Зачем нам эта плита, если ты к ней не подходишь? Зачем эта духовка с функцией пара, если в ней хранится инструкция?
— Чтобы было красиво, Антон. Чтобы не стыдно было людей пригласить, — она отпила глоток вина, оставив на стекле жирный след от помады. — Ты рассуждаешь как нищеброд. «Домашняя еда», «уют»… Это удел тех, у кого нет денег на нормальный сервис. Ты зарабатываешь достаточно, чтобы нанять повара, если тебе так приспичило жрать котлеты. Или закажи доставку из «Пушкина». Но не заставляй меня заниматься этой грязной работой. Я не для того выходила замуж, чтобы чистить картошку.
Антон почувствовал, как внутри начинает закипать глухая, черная злость. Это было не просто раздражение. Это было осознание того, что его используют как банкомат, у которого нет права на человеческие желания. Он посмотрел на свои руки — красные от тяжести пакетов, с обломанным ногтем, который он повредил, открывая дверь подъезда. А потом посмотрел на её руки — изнеженные, с безупречным маникюром, держащие бокал так, будто это скипетр.
— Грязной работой? — переспросил он тихо. — То есть, забота о муже — это теперь грязная работа? Я пашу по двенадцать часов. Я оплачиваю твои салоны, твои тряпки, этот чертов халат, который стоит как средняя зарплата по стране. И я не могу попросить элементарного ужина?
— Не ной, — резко оборвала она его, поморщившись. — Ты знал, кого брал в жены. Я тебе не домохозяйка из пригорода в засаленном фартуке. Я украшаю твою жизнь. Я создаю статус. А ты сейчас пытаешься опустить меня до уровня обслуги. И убери эти пакеты с пола. Они портят вид. Там наверняка грязь с улицы.
Антон молча наклонился. Он подхватил оба пакета, мышцы на руках вздулись от напряжения. Но вместо того, чтобы унести их в кладовку или начать разбирать, он с размаху водрузил их прямо на столешницу из белоснежного искусственного камня.
Тяжелый пакет с мясом и консервами гулко ударился о поверхность. Стеклянная бутылка с оливковым маслом звякнула о банку с маринованными корнишонами. Немного конденсата с замороженных овощей тут же впиталось в крафтовую бумагу, оставляя на идеальной белизне стола влажное темное пятно.
Яна дёрнулась, словно от пощёчины. Вино в её бокале плеснулось через край, несколько золотистых капель упали на её бедро, но она этого даже не заметила. Её глаза расширились от возмущения.
— Ты что творишь? — прошипела она, выпрямляясь на стуле. — Ты совсем ополоумел? Этот пакет валялся в багажнике! Он стоял на грязном полу в подъезде! А ты ставишь его на стол, где я пью кофе? Убери это немедленно!
— Нет, — Антон уперся руками в край стола, нависая над ней. — Я не уберу. Я купил эти продукты для нас. И мы будем их готовить. Сейчас. Ты встанешь, возьмёшь нож и порежешь овощи. А я займусь мясом. Мы не будем заказывать суши, Яна. Мы не будем ждать курьера. Мы будем делать ужин. Вместе.
Его лицо было близко, и Яна впервые за долгое время увидела в глазах мужа не привычную усталую покорность, а что-то жесткое, колючее, опасное. Но вместо того, чтобы испугаться или смягчить тон, она лишь сильнее разозлилась. Её авторитет, её неприкосновенность, её мир комфорта и безделья подверглись грубой атаке.
— Ты мне приказываешь? — её голос стал тихим и ядовитым, как у змеи перед броском. — Ты, офисная крыса, смеешь мне указывать, что мне делать на моей кухне? Ты возомнил себя хозяином, потому что принес пакет картошки? Ты жалок, Антон. Ты просто жалок со своими мещанскими замашками.
Она медленно поставила бокал на стол, подальше от пакетов. Звук стекла о камень прозвучал как гонг, объявляющий начало раунда, в котором не будет правил.
— Я сказала: убери это мусорное ведро с моего стола, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Или я уберу его сама. И тебе это не понравится.
— Попробуй, — выдохнул Антон, не отводя взгляда. — Просто попробуй.
В воздухе запахло грозой. Не той, что освежает воздух в летний день, а той, что ломает деревья и срывает крыши.
— Что ж, — медленно произнесла Яна, и в её голосе зазвучала ледяная решимость, от которой Антону стало не по себе. — Ты хотел, чтобы я занялась продуктами? Я ими займусь. С превеликим удовольствием.
Она грациозно соскользнула с барного стула. Шёлк халата зашуршал, окутывая её фигуру, словно доспехи. Яна подошла к столу не как хозяйка, собирающаяся готовить, а как хирург, готовящийся к ампутации гангренозной конечности. Она протянула руку с идеальным маникюром к первому пакету и двумя пальцами, словно держала грязный подгузник, выудила оттуда вакуумную упаковку с мраморной говядиной.
Антон выдохнул, надеясь, что она сейчас пойдёт за ножом. Но Яна развернулась на каблуках и направилась к хромированному мусорному ведру с сенсорной крышкой. Ведро приветливо распахнуло свою пасть с тихим жужжанием.
— Что ты делаешь? — спросил Антон, ещё не веря своим глазам.
— Утилизирую биологические отходы, — спокойно ответила она. — Посмотри на это, Антон. Это же мертвечина. Кусок чьей-то убитой плоти, запаянный в пластик. Ты хотел, чтобы я жарила это на своей кухне? Чтобы жир брызгал на мой фартук от «Gucci»?
С глухим, влажным стуком стейки полетели в чёрное нутро мусорного мешка.
— Ты совсем спятила?! — взревел Антон, бросаясь к ней. — Это рибай! Он стоит пять тысяч! Я выбирал лучший кусок!
— Пять тысяч? — Яна рассмеялась, и этот смех был острым, как битое стекло. — Ты считаешь, что пять тысяч — это деньги? Ты оцениваешь мой комфорт в пять тысяч рублей? Как дёшево ты меня ценишь, милый. Для меня отсутствие вони горелого жира стоит гораздо дороже.
Она ловко увернулась от его руки и вернулась к пакету. Её движения были быстрыми и хищными. Следующей жертвой стала упаковка с помидорами черри и пучок дорогой рукколы.
— А это что? — она потрясла зеленью перед его лицом. — Трава для кроликов? Ты решил, что мы будем жевать подножный корм? Или ты намекаешь, что мне пора на диету?
— Яна, прекрати! — Антон попытался перехватить её руку, но она с силой оттолкнула его. Её ногти больно впились ему в предплечье через ткань рубашки. — Это еда! Нормальная, здоровая еда! Не смей её выбрасывать!
— Это мусор! — визгливо крикнула она, швыряя упаковку с помидорами в ведро. Пластик треснул, и красные ягоды рассыпались по кофейной гуще и остаткам вчерашнего йогурта. — Это мусор, потому что ему не место в моем доме! Ты притащил это сюда без спроса! Ты нарушил мою эстетику! Ты испортил мне вечер своим видом загнанной лошади и своими пакетами из «Ашана»!
Антон замер, глядя, как в помойку летит кусок пармезана. Твёрдый сыр глухо ударился о край ведра и скатился вниз. Внутри у него что-то оборвалось. Это было не просто уничтожение продуктов. Это было уничтожение его попытки быть мужчиной в собственном доме. Она выбрасывала не сыр и мясо, она выбрасывала его заботу, его труд, его желание сделать их жизнь хоть немного теплее.
— Ты ведешь себя как избалованная тварь, — тихо сказал он, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки. — Ты хоть понимаешь, сколько людей мечтают о таком ужине? А ты стоишь тут и кривишься, будто я тебе дерьма на лопате принес.
— О, давай, расскажи мне про голодающих детей Африки! — Яна фыркнула, вытаскивая из второго пакета пачку гречневой крупы и банку с дорогими оливками. — Мне плевать на других людей, Антон. Мне плевать на твои мещанские ценности. Я не кухарка! Я не посудомойка! Я женщина, которую нужно водить в рестораны, а не заставлять чистить лук!
Она с размаху швырнула банку с оливками. Стекло не выдержало удара о край металлического ведра и разлетелось вдребезги. Маслянистая жидкость с осколками брызнула на пол, на белые кроссовки Антона, на идеальный фасад кухонного гарнитура.
— Упс, — притворно испуганно произнесла она, прикрыв рот ладонью. В её глазах плясали злые чертики. — Кажется, авария. Но ничего, ты же у нас хозяйственный. Уберёшь. Ты же любишь домашний труд.
— Ты переходишь все границы, — Антон шагнул к ней, наступая прямо в масляную лужу с оливками. Ботинок противно чвакнул. — Ты сейчас же поднимешь всё это. Ты достанешь мясо. Ты вытрешь пол. И ты будешь готовить этот чертов ужин, даже если тебе придется делать это со слезами на глазах.
— Мечтай, — выплюнула она ему в лицо. — Я лучше сдохну, чем буду потакать твоим прихотям неудачника. Ты не можешь позволить себе повара, и поэтому срываешь злость на мне. Жмот. Нищеброд. Ты думаешь, эти продукты сделают тебя мужиком? Мужик — это тот, кто решает проблемы, а не создает их своей жене!
Она снова запустила руку в пакет. На этот раз она вытащила длинный французский багет. Свежий, хрустящий, ароматный хлеб. Яна сжала его посередине, ломая хрустящую корочку. Крошки посыпались на пол.
— Хлеб, — с отвращением протянула она. — Углеводы. Ты хочешь, чтобы я растолстела? Чтобы я стала такой же рыхлой и скучной, как твоя жизнь?
Она переломила багет пополам, словно шею врагу, и обе половинки отправились вслед за мясом. Ведро уже было переполнено, створки не закрывались, и кусок хлеба торчал наружу, как немой укор.
— Знаешь что, — Антон почувствовал, как ярость, горячая и пульсирующая, заливает глаза красным туманом. Он больше не видел перед собой любимую женщину. Он видел врага. Капризного, жестокого врага, который топчет его достоинство. — Если ты не хочешь готовить, ты не будешь и есть.
Он схватил пакет, который она ещё не успела опустошить до конца, и рванул его на себя. Яна вцепилась в край мёртвой хваткой.
— Не смей! — взвизгнула она. — Я ещё не закончила! Я выкину всё до последней крупинки, чтобы духу твоего бакалеи здесь не было!
Они тянули пакет в разные стороны. Бумага трещала. Внутри гремели оставшиеся банки и шуршали упаковки. Это была безобразная, жалкая борьба посреди кухни за три миллиона, под звон разбитого стекла и запах пролитого рассола.
— Отпусти! — рявкнул Антон.
— Сам отпусти, урод! — заорала Яна, и в этот момент бумажное дно пакета не выдержало.
Содержимое с грохотом рухнуло на столешницу и на пол. Покатилась банка с томатной пастой, рассыпался рис, запрыгали по плитке апельсины. Но Яна не успокоилась. Её взгляд упал на белую бумажную упаковку, которая осталась лежать на столе. Пшеничная мука высшего сорта.
Она посмотрела на мужа, тяжело дышащего, с растрепанными волосами и пятнами масла на брюках. На её лице появилась безумная улыбка человека, который решил сжечь мосты, предварительно облив их бензином.
— Ах, ты хочешь домашнего уюта? — прошипела она, хватая пакет с мукой. — Ты хочешь, чтобы было как у бабушки в деревне? Чтобы всё было белым и пушистым? Получай свой уют!
Её пальцы вонзились в бумагу, разрывая упаковку.
— Получай свой уют! — взвизгнула Яна, и её голос сорвался на фальцет.
Резкое движение руки — и белая бумажная упаковка лопнула, словно перезрелый плод. Яна не просто бросила пакет, она с силой встряхнула его над головой Антона, словно выбивала пыльный ковёр. Белое облако взметнулось вверх, на мгновение скрыв под собой дизайнерскую люстру, а затем тяжелой, плотной завесой рухнуло вниз.
Антон не успел ни закрыть глаза, ни отвернуться. Мелкая, сухая пыль забила нос, рот, осела на ресницах, мгновенно превращая его тёмно-синюю рубашку и лицо в маску печального клоуна. Он судорожно закашлялся, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в легкие лезла мучная взвесь. Во рту стало сухо и противно, на зубах скрипело.
— Что ты… кха-кха… что ты творишь?! — прохрипел он, размазывая белую пудру по лицу. От влажных ладоней мука тут же превращалась в липкое, серое тесто, скатываясь катышками на щеках и лбу.
— А что такое? — Яна стояла напротив, отряхивая руки с видом победительницы. На её идеальном халате тоже осела белая пыль, но она, казалось, этого не замечала. В её глазах плескалось безумное торжество. — Ты же хотел, чтобы я занималась тестом? Вот, пожалуйста! Мука есть! Теперь ты выглядишь как настоящий пекарь! Тебе идёт белый цвет, милый, он освежает твою кислую физиономию!
Антон сделал шаг вперед, пытаясь схватить её за запястье, чтобы остановить это безумие. Он больше ничего не видел, глаза слезились от попавшей пыли. Он наощупь ударился бедром об угол стола, зашипел от боли, но всё же нашел её руку.
— Ты больная… Ты просто ненормальная истеричка! — выплюнул он ей в лицо вместе с облачком муки.
— Не трогай меня своими грязными лапами! — Яна вырвалась с неожиданной силой. Адреналин превратил её из ленивой кошки в фурию.
Её взгляд заметался по столу в поисках нового оружия. Нож? Слишком опасно. Вилка? Мелко. И тут она увидела её. Картонная ячейка с десятком отборных яиц категории С0, которую Антон так бережно выбирал полчаса назад, проверяя, нет ли трещин.
— Я ненормальная? — переспросила она, и её голос стал обманчиво ласковым, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Я истеричка? А ты кто? Ты думаешь, мука — это всё? Нет, дорогой. Для хорошего теста нужны яйца!
Она схватила упаковку. Картон хрустнул в её пальцах.
— Яна, нет! — крикнул Антон, протирая глаза и начиная различать её силуэт сквозь белую пелену. Он понял её намерение, но было уже поздно.
Яна не стала кидаться яйцами издалека. Она действовала с методичной жестокостью. Она открыла крышку и, подскочив к столу, с размаху ударила открытой упаковкой о край столешницы, прямо там, где Антон пытался опереться рукой.
Хруст скорлупы прозвучал как выстрел. Желтая, вязкая жижа вперемешку с осколками скорлупы брызнула во все стороны. Но этого ей показалось мало. Она выхватила уцелевшее яйцо и с силой раздавила его прямо на макушке Антона, втирая содержимое в его волосы, густо присыпанные мукой.
— Вот тебе домашний уход! — орала она, хватая следующее яйцо. — Маска для волос! Питательная! Ты же любишь натуральное! Жри!
— Прекрати! — Антон перехватил её руку, сжимая так, что она вскрикнула, но яйцо уже полетело. Оно ударилось ему в грудь, расплываясь по рубашке отвратительным желтым пятном, смешиваясь с мукой и превращаясь в грязный клейстер.
— Отпусти меня! — визжала Яна, вырываясь и хватая со стола всё, что попадалось под руку. Ещё одно яйцо полетело в стену, оставив на дорогих итальянских обоях стекающий след, похожий на соплю. Ещё одно она просто швырнула на пол, целясь в ботинки мужа.
Кухня превратилась в поле битвы, где проиграли все. Пол был залит маслом, усыпан мукой, заляпан яичным белком и осколками. Сладковатый запах сырых яиц смешался с запахом дорогого парфюма и пыли. Это было омерзительно. Это было грязно. Это было унизительно.
Антон стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша. По его лицу текла смесь пота, муки и желтка. Он был похож на чудовище из дешевого фильма ужасов. Руки тряслись, но не от страха, а от желания сжать их на чьей-нибудь шее. Он смотрел на женщину, которую когда-то называл «своей королевой», и видел перед собой потную, взлохмаченную, злобную тётку, которая только что уничтожила не просто продукты — она уничтожила остатки его уважения к ней.
Яна, осознав, что боеприпасы кончились, внезапно остановилась. Она брезгливо посмотрела на свои руки. Липкая яичная слизь стекала по её запястьям, капала на пол, попадая на её же бархатные домашние тапочки. Идеальный маникюр был безнадежно испорчен.
— Фу… — выдохнула она, и лицо её скривилось в гримасе абсолютного отвращения. — Ты посмотри, что ты наделал. Ты посмотри, во что ты превратил мою кухню.
Она отряхнула руки, брызнув остатками белка прямо на рубашку Антона, словно он был полотенцем. В её глазах больше не было ярости, только холодное, высокомерное презрение. Словно это не она только что бесновалась, а он, Антон, устроил этот погром.
— У меня всё липкое, — капризно заявила она, отходя от стола и переступая через лужу разбитых яиц и муки, стараясь не поскользнуться. — Какая мерзость. Меня сейчас стошнит от этого запаха.
Она направилась к выходу из кухни, высоко подняв подбородок, даже сейчас пытаясь сохранить остатки своего искаженного достоинства. У двери она остановилась, не оборачиваясь, и бросила через плечо, чеканя каждое слово:
— Я иду в душ. Чтобы через час, когда я выйду, здесь всё блестело. Слышишь меня? Ни одного пятна. И закажи мне суши. «Филадельфию» и сет с угрем. Я проголодалась после этого цирка, который ты устроил. И только попробуй не убрать, Антон. Ты будешь спать в этой помойке.
Дверь ванной комнаты хлопнула, и щелкнул замок. Антон остался один. В тишине кухни было слышно только, как с края стола на пол с чавкающим звуком капает яичный белок. Кап. Кап. Кап.
Он медленно провёл рукой по лицу, снимая слой теста. Посмотрел на свою ладонь. Грязь. Сплошная грязь. Внутри него что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, окончательно. Как ломается хребет у животного, на которое взвалили непосильную ношу.
Он не пошел за тряпкой. Он не потянулся за телефоном, чтобы заказать суши. Он стоял и смотрел на закрытую дверь ванной, за которой шумела вода, и в его глазах, ещё красных от муки, зажигался тот самый холодный, страшный огонь, который сжигает города дотла.
— Суши… — прошептал он, и его губы растянулись в жуткой, кривой усмешке. — Будут тебе суши. Будет тебе чистота. Будет тебе всё.
Антон медленно расстегнул испорченную рубашку, бросил её прямо в лужу из яиц и муки, и шагнул к шкафу в прихожей. Вечер только начинался. И ужин, который он собирался подать, будет очень холодным.
Антон медленно вытер лицо рукавом испорченной рубашки. Липкая маска из теста уже начала подсыхать, стягивая кожу, но он этого почти не чувствовал. В голове стоял странный, ровный гул, похожий на звук высоковольтных проводов. Эмоции, которые ещё минуту назад разрывали его на части — гнев, обида, желание что-то доказать, — внезапно исчезли. Выгорели. Внутри осталась только холодная, черная пустота и четкое понимание того, что нужно сделать.
Он не стал убирать кухню. Он перешагнул через лужу оливкового масла, в которой плавали осколки стекла, и подошел к мусорному ведру. Створки были распахнуты, являя миру то, что должно было стать их семейным ужином. Антон наклонился и рывком выдернул черный полиэтиленовый мешок. Он был тяжелым, с него капал рассол и томатный сок, оставляя на полу жирный пунктирный след.
Антон прошел по коридору, не обращая внимания на то, что с его брюк сыпется мука, пачкая дорогой паркет. Он вошел в спальню — святая святых Яны. Здесь пахло лавандой и кондиционером. Огромная кровать, застеленная белоснежным бельем из египетского хлопка, занимала почти половину комнаты. Яна гордилась этой кроватью больше, чем своим дипломом. Никто не имел права садиться на неё в уличной одежде, а крошка печенья, найденная на простыне, могла стать причиной скандала на неделю.
Антон подошел к краю кровати. Он перевернул мусорный мешок и вытряхнул всё его содержимое прямо на центр пухового одеяла.
Мясистые, влажные стейки шлепнулись на белизну ткани, мгновенно пропитывая её кровью. Следом полетели раздавленные помидоры, куски сыра, скользкие огурцы и кофейная гуща. Жирное пятно начало стремительно расползаться, пожирая идеальную чистоту. Сверху Антон, не дрогнув, бросил сам грязный пакет. Картина была чудовищной и завораживающей одновременно. Это был натюрморт мертвых отношений.
Он вернулся в прихожую как раз в тот момент, когда замок ванной комнаты щелкнул. Дверь отворилась, и оттуда выплыло облако горячего пара. Яна вышла, завернутая в пушистое полотенце, с тюрбаном на голове. Её кожа сияла, она благоухала дорогим скрабом и полным спокойствием. Она была уверена, что буря миновала, и раб уже устранил последствия бунта.
Она сделала несколько шагов к кухне и замерла. Улыбка сползла с её лица, сменившись гримасой недоумения.
— Антон? — её голос звякнул, как натянутая струна. — Почему здесь грязно? Я же ясно сказала: я выйду, и всё должно блестеть. Ты оглох? Где мои суши?
Антон стоял в дверях спальни, прислонившись плечом косяку. Он уже успел снять грязную рубашку и теперь стоял с голым торсом, покрытым разводами муки, держа в руках спортивную сумку. В эту сумку он за две минуты побросал документы, ноутбук и ключи от машины.
— Суши не будет, — произнес он. Его голос звучал настолько спокойно и буднично, что Яне стало страшно. Это не был голос человека, который собирается оправдываться.
— В смысле не будет? — она запахнула полотенце туже, чувствуя неладное. — Ты решил меня голодом морить? Ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь. Если ты сейчас же не возьмешь тряпку…
— Я приготовил тебе ужин, — перебил он её, глядя прямо в глаза. — Тот самый, который ты так хотела. Он ждет тебя в спальне. В постели. Как ты любишь. Сервис высшего класса.
Яна нахмурилась. Подозрение мелькнуло в её взгляде, но любопытство и привычка контролировать всё пересилили. Она прошла мимо него, задев плечом, и вошла в спальню.
Секунда тишины. Вторая. А потом раздался вопль. Это был не крик страха, а вопль животного, у которого отняли кусок мяса. Вопль чистого, беспримесного бешенства.
— Ты!!! Что ты наделал?! Моя кровать! Моё бельё! Ты больной ублюдок!
Яна вылетела в коридор. Её лицо пошло красными пятнами, полотенце на голове сбилось.
— Ты испортил матрас! — визжала она, тыча пальцем в сторону спальни. — Там кровь! Там жир! Это не отстирается! Этот комплект стоит восемьдесят тысяч! Ты будешь платить за это! Ты мне новую кровать купишь!
Антон молча застегнул молнию на сумке. Он смотрел на неё как на пустое место, как на деталь интерьера, которая вдруг обрела голос, но потеряла смысл.
— Нет, Яна. Я ничего не буду покупать. И платить я больше ни за что не буду.
— Куда ты собрался? — она перегородила ему путь, уперев руки в бока. — Стоять! Ты никуда не пойдешь, пока не уберешь это дерьмо с моей кровати! Ты сейчас пойдешь туда и будешь вылизывать каждую пятнышку языком, понял меня?
— Отойди, — тихо сказал Антон.
— Не отойду! Ты думаешь, ты можешь просто нагадить и свалить? Ты мой муж! Твоя обязанность — обеспечивать мой комфорт! Ты ничтожество, которое возомнило себя героем! Вернись и убери!
Она схватила его за лямку сумки, пытаясь удержать. Антон не стал её отталкивать. Он просто разжал пальцы, и на пол со звоном упала связка ключей от квартиры и две банковские карты — золотая и платиновая.
— Это всё, что тебя интересовало, — сказал он, кивнув на карты. — Пин-коды ты знаешь. Только есть нюанс. Я их заблокировал три минуты назад через приложение. Все счета. И основные, и дополнительные.
Яна замерла. Её рука, державшая сумку, разжалась сама собой. Лицо побелело, маска высокомерия треснула, обнажая панический ужас паразита, которого отрывают от донора.
— Ты врешь… — прошептала она. — Ты не посмеешь. На что я буду жить? У меня завтра косметолог! У меня кредит на машину! Ты обязан!
— Я был обязан, когда мы были семьей. А сейчас мы — просто два человека в грязной квартире. Ты хотела, чтобы я был мужиком? Мужик принял решение. Продукты я тебе оставил. В спальне. Если проголодаешься — поешь. Там мраморная говядина, она вкусная, даже если сырая. Ты же любишь всё натуральное.
— Ты тварь! — заорала она, бросаясь к нему с кулаками. — Я тебя уничтожу! Я всем расскажу, какой ты импотент и неудачник! Ты приползешь ко мне! Ты будешь умолять меня пустить тебя обратно!
Антон легко уклонился от её замаха. Он перешагнул через ключи, валяющиеся на полу. Ему не нужно было ничего говорить. Все слова были сказаны, все мосты сожжены, а пепел уже остыл. Он видел перед собой не женщину, а просто злую, жадную незнакомку в полотенце.
— Убирайся! — кричала она ему в спину, срывая голос. — Вали к своей мамочке! Кому ты нужен, старый дурак! Я найду себе нормального мужика через неделю! А ты сгниешь в одиночестве!
Антон взялся за ручку входной двери. Он не стал оборачиваться. Не стал смотреть на разгромленную кухню, на бывшую жену, брызжущую слюной, на осколки своей жизни.
— Приятного аппетита, Яна, — бросил он в пустоту.
Дверь закрылась. Не было удара, не было грохота. Только тихий, сухой щелчок язычка замка, прозвучавший в квартире громче пушечного выстрела.
Яна осталась одна. Она стояла посреди коридора, тяжело дыша. Тишина навалилась мгновенно, плотная и страшная. Из кухни доносился запах протухших яиц, из спальни тянуло сырым мясом. Она посмотрела на заблокированные карты, валяющиеся у её ног, потом перевела взгляд на свою руку. Идеальный маникюр на указательном пальце сломался, когда она хватала сумку. Острый край ногтя зацепился за махровую ткань полотенца.
Она медленно сползла по стене на пол, прямо на грязный паркет, в мучную пыль. Вокруг был её идеальный дом, который она так тщательно строила, и который теперь превратился в дорогую, зловонную помойку. И убирать эту помойку было некому…
