— Хватит малевать свои картинки! Это не работа, это мусор для недоумков! В доме жрать нечего, а она краски покупает! Я нашел тебе место кассира в супермаркете, завтра идешь оформляться! А это убожество я выкину на помойку, хватит витать в облаках! — заявил Глеб, с грохотом распахивая дверь в маленькую комнату, которую они по какой-то нелепой случайности называли «кабинетом».
Воздух в комнате был спертым, густым от запаха разбавителя, льняного масла и дорогого дамарного лака. Глебу этот запах ударил в нос, как аммиак. Его бесило здесь всё: и пыль, танцующая в луче закатного солнца, и ряды баночек на подоконнике, и сама атмосфера какой-то отрешенной, спокойной сосредоточенности, которая царила здесь, пока он горбатился на складе. Он вернулся домой голодный, злой, с ноющей поясницей, а здесь было тихо и пахло творчеством, а не жареной картошкой. Это стало последней каплей.
Посреди комнаты стоял тяжелый деревянный мольберт. На нем сохла работа — портрет какой-то женщины с неестественно бледным лицом и в синем платке. Алиса возилась с ним три недели. Три недели она выписывала каждую складку, каждый блик в глазах, забывая про то, что холодильник пустеет быстрее, чем сохнет масло.
Глеб шагнул вперед, чувствуя, как внутри закипает темная, тяжелая ярость. Ему хотелось физического действия, разрушения, чтобы этот треск заглушил его собственное чувство неполноценности.
— Глеб, ты что? — Алиса появилась в дверном проеме. В руках у неё была тряпка, перепачканная охрой. Она только отошла на кухню поставить чайник, и этот минутный перерыв стал фатальным.
Он даже не посмотрел на неё. Его тяжелый ботинок, все еще в уличной грязи и реагентах, с размаху врезался в ножку мольберта. Конструкция, казавшаяся такой устойчивой и надежной, жалобно скрипнула, накренилась и с глухим, тяжелым звуком рухнула на пол. Холст ударился о паркет лицевой стороной, но Глебу этого показалось мало. Ему нужно было поставить точку.
— Вот твое место! — рявкнул он и с силой опустил ногу прямо на середину подрамника.
Раздался сухой, тошнотворный треск. Ткань, натянутая как барабан, не выдержала давления грубой подошвы и лопнула. Глеб почувствовал, как нога провалилась внутрь, разрывая волокна льна и кроша слои грунта. Он с наслаждением провернул ботинок, окончательно превращая трехнедельный труд в дырявую тряпку.
Алиса замерла. Она не закричала, не бросилась его оттаскивать. Она просто стояла и смотрела, как грязный носок ботинка торчит из разорванного лица женщины на портрете. Это было настолько сюрреалистично, настолько дико, что мозг отказывался воспринимать происходящее как реальность. Ей казалось, что это какой-то дурной сон, вызванный парами растворителя.
— Ты… Ты порвал холст, — произнесла она тихо, и голос её был абсолютно плоским, лишенным интонаций. — Это заказ. За него внесли предоплату.
— Плевать я хотел на твою предоплату! — Глеб выдернул ногу из картины, оставляя на рваных краях куски уличной грязи. — Какие-то идиоты платят тебе копейки, чтобы ты чувствовала себя важной? Хватит! Лавочка закрыта. Я устал приходить в дом, где пахнет химией, а не едой.
Он пнул лежащий мольберт, отшвыривая его к стене. Деревянная полка с кистями, прикрепленная к станку, отлетела, и кисти с сухим стуком рассыпались по полу, как деревянные кости.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? — Алиса сделала шаг в комнату, переступая через упавшую палитру. Масло тут же прилипло к подошве её домашнего тапка, оставляя на полу жирные цветные следы. — Это не просто картинка. Это деньги, Глеб. Живые деньги.
— Деньги? — Глеб расхохотался, и смех этот был похож на лай цепного пса. — Деньги — это когда ты приходишь пятого и двадцатого к банкомату. А это — подачки! Милостыня для городской сумасшедшей! Ты живешь в выдуманном мире, Алиса. Ты думаешь, ты художник? Ты бездельница, которая сидит на моей шее и мажет тряпки краской!
Он подошел к ней вплотную, нависая своей массивной фигурой. От него разило потом и дешевым табаком. Алиса видела, как на его виске пульсирует жилка, как расширены его зрачки. Он упивался своей властью, своим правом сильного решать, что в этом доме важно, а что — мусор.
— Завтра в восемь утра ты идешь в отдел кадров, — чеканя каждое слово, произнес он, тыча пальцем ей в грудь. — Вакансия открыта. График два через два. Сидишь на кассе, пикаешь товары, улыбаешься людям. Приносишь домой оклад. И тогда, может быть, я разрешу тебе по выходным рисовать в блокнотике. Карандашом.
— Я не пойду на кассу, — Алиса подняла на него глаза. В них не было страха, только холодное, колючее непонимание, как будто перед ней стоял не муж, а инопланетное чудовище. — У меня есть профессия.
— Профессия? — Глеб аж задохнулся от возмущения. Слово прозвучало для него как личное оскорбление. — Ах, профессия… Ну тогда давай посмотрим, чего стоит твой «инструментарий».
Он резко развернулся и направился к низкому стеллажу у окна, где в строгом порядке, по цветам и оттенкам, были разложены тюбики с масляной краской. «Мастер-класс», «Old Holland», кобальты, кадмии — маленькие свинцовые тюбики, каждый из которых стоил как хороший кусок мяса. Алиса собирала эту коллекцию годами, экономя на одежде и косметике.
Глеб сгреб их огромной пятерней, как мусор, и тюбики жалобно звякнули друг о друга.
— Не трогай, — голос Алисы изменился. Теперь в нем зазвучала сталь. — Положи на место.
— А то что? — Глеб обернулся, держа в охапке её сокровища. — Нарисуешь на меня карикатуру? Ты же у нас профессионал. А профессионалу нужен стимул. Вот я тебя сейчас простимулирую.
Он демонстративно подбросил один из тюбиков в руке, проверяя его вес, а затем с силой швырнул его на пол, прямо на светлый, ворсистый ковер. Тяжелый металлический тюбик ударился о пол, но не лопнул. Глеб хищно улыбнулся. Это было только начало. Ему нужно было больше цвета. Больше грязи. Больше доказательств того, что её мир ничего не стоит перед его грубой силой.
Глеб с хрустом опустил тяжелую подошву ботинка на металлический тюбик. Раздался звук, похожий на влажный чавкающий выстрел: жестяная оболочка лопнула по шву, и густая, ярко-алая змея кадмия красного светлого брызнула на ковролин, впитываясь в его дешевый синтетический ворс. Краска была плотной, жирной, похожей на артериальную кровь.
— Вот тебе твое искусство! — заорал Глеб, увидев, как Алиса дернулась, словно ударили её, а не тюбик. — Нравится? Ярко? Живописно?
Алиса бросилась к нему, не помня себя от ужаса. Это была не просто краска. Это был «Old Holland», тюбик, который она берегла для финальных лессировок, тюбик, который она купила вместо зимних сапог в прошлом месяце.
— Не смей! — закричала она, вцепляясь в его руку, которой он уже тянулся к следующей жертве — большой тубе с белилами. — Ты не понимаешь, сколько это стоит! Ты больной, Глеб, остановись!
Но он был сильнее. Намного сильнее и тяжелее. Он просто отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, толкнув плечом так, что Алиса отлетела к стене, больно ударившись локтем о дверной косяк. В глазах Глеба горел фанатичный огонь разрушения. Он почувствовал вкус крови, вкус полной, безграничной власти над этим маленьким мирком, который так долго его раздражал своей непонятностью.
— Сколько стоит? — переспросил он, срывая крышку с белил. — Я тебе скажу, сколько это стоит. Это стоит моего горба! Это стоит того, что я хожу в куртке, которой пять лет! Это стоит того, что мы жрем макароны по-флотски, пока ты мажешь эту дрянь на тряпки!
Он с силой сжал тюбик в кулаке. Белая паста полезла наружу толстым червяком, падая прямо в лужу красного кадмия. Глеб начал топтать это месиво, с наслаждением втирая дорогие пигменты в пол, превращая ковер в грязно-розовое, липкое болото.
— Глеб, пожалуйста… — Алиса сползла по стене. У неё не было сил драться с ним. Смотреть на это было физически больно, словно он давил котят, а не тюбики. — Зачем ты это делаешь? Мы же могли просто поговорить…
— Поговорить? — он пнул ногой коробку с пастелью, и цветные мелки разлетелись по комнате, крошась в пыль. — Я говорил с тобой год! Год, Алиса! «Найди работу», «спустись с небес на землю», «нам нужны деньги». Ты слушала? Нет. Ты сидела здесь, в этой вонючей каморке, и строила из себя великого творца. Разговоры закончились. Началась жизнь. Суровая, взрослая жизнь.
Он наклонился, схватил с пола еще несколько тюбиков — церулеум, краплак, умбру. Он даже не смотрел на названия. Для него это была просто цветная грязь, которая мешала его семье быть нормальной. Он начал выдавливать их один за другим, методично, с какой-то садистской тщательностью. Синяя, бордовая и коричневая массы шлепались в общую кучу. Запах масла и растворителя стал невыносимо резким, почти удушающим.
Алиса смотрела на это уничтожение остекленевшим взглядом. Он убивал не просто материалы. Он убивал ту часть её души, которая позволяла ей дышать в их сером браке, в этом спальном районе, в этой беспросветной бытовухе. Он уничтожал её убежище.
— Всё, — выдохнул Глеб, отшвыривая пустые, искореженные оболочки тюбиков в угол. Его ботинки были измазаны разноцветной жижей. Ковер был безнадежно испорчен. — Теперь здесь больше нечего делать. Мастерская закрыта на ремонт. Капитальный.
Он шагнул к Алисе через грязное месиво, оставляя на полу следы, достойные сюрреалистической выставки.
— Вставай, — скомандовал он.
Алиса не пошевелилась. Она смотрела на пятно кобальта фиолетового, которое медленно расплывалось под ножкой опрокинутого табурета.
— Я сказал — вставай! — Глеб наклонился, грубо схватил её за предплечье и рывком поднял на ноги. Его пальцы впились в её мягкую кожу, наверняка оставляя синяки, но ему было плевать. Сейчас он был воспитателем, который наказывает нерадивого ребенка ради его же блага.
— Пусти меня, — прошипела Алиса, пытаясь вырвать руку. — Не трогай меня своими грязными лапами.
— Грязными? — он усмехнулся, подтягивая её к себе так близко, что она почувствовала запах его несвежего дыхания. — Это твоя грязь, милая. Это твои краски. А мои руки чистые, потому что они работают. И сейчас твои ручки тоже узнают, что такое труд.
Он потащил её из комнаты. Алиса упиралась ногами, цеплялась свободной рукой за дверной косяк, но сопротивление было бесполезным. Глеб весил почти сто килограммов, и в нем кипела ярость праведника. Он волок её по коридору, как мешок с картошкой, не обращая внимания на то, что она спотыкается и теряет тапки.
— Куда ты меня тащишь? — закричала она, когда он с силой толкнул её в сторону спальни, где стоял их общий компьютерный стол.
— В реальность, Алиса! В реальность! — рявкнул он, заталкивая её в комнату. — Садись за комп. Живо!
Он подвел её к вращающемуся стулу и с силой надавил на плечи, заставляя сесть. Стул скрипнул под её весом и отъехал назад, ударившись спинкой о край стола. Алиса охнула от резкой боли в позвоночнике, но Глеб уже навис над ней, блокируя пути к отступлению. Он одной рукой держал её за плечо, пригвождая к месту, а другой яростно дергал мышку, выводя монитор из спящего режима.
— Пароль! — потребовал он. — Вводи пароль!
— Я не буду ничего вводить, — Алиса сжала губы. Её трясло, но не от страха, а от дикой, холодной ненависти, которая заполнила всё её существо, вытеснив слезы.
— Вводи, сука, или я этот монитор тебе на голову надену! — заорал Глеб так, что у Алисы заложило уши. — Ты думаешь, я шучу? Ты думаешь, я буду и дальше терпеть это нахлебничество? Вводи!
Его рука сжалась на её шее сзади. Не душила, но предупреждала. Тяжелая, горячая, влажная ладонь. Алиса поняла, что он перешел черту. В его глазах не было ничего человеческого, только тупое желание подчинить, сломать, заставить жить по его примитивному уставу.
Дрожащими пальцами она набрала комбинацию цифр. Экран мигнул и открыл рабочий стол, на заставке которого стояла одна из картин Ван Гога. Глеб брезгливо фыркнул.
— Открывай браузер. Пиши: «работа кассир вакансии», — диктовал он прямо ей в ухо, и каждое его слово падало, как камень. — И только попробуй ошибиться буквой. Мы сегодня же составим тебе такое резюме, что тебя с руками оторвут. Хватит с меня художников. Теперь в этом доме будет жить кассир.
Алиса почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Струна, на которой держалось её терпение, её надежда на понимание, её любовь к этому человеку — всё лопнуло с тем же звуком, с каким лопнул тюбик с красной краской. Она положила руки на клавиатуру. Клавиши были холодными.
— Пиши, — повторил Глеб, вжимая её плечо в спинку стула. — ФИО. Возраст. Образование… Хотя нет, про художку не пиши, засмеют. Пиши «среднее». Для кассы большего не надо.
Алиса начала печатать. Буква за буквой. Символ за символом. Она не плакала. Слёз не было. Была только пустота и четкое осознание того, что следующая глава её жизни будет написана совсем не так, как планирует этот человек, дышащий ей в затылок.
Клавиши клавиатуры стучали сухо и жестко, словно маленькие костяшки, падающие на стол патологоанатома. Алиса нажимала на них механически, превратившись в придаток к компьютеру, в живой принтер, печатающий под диктовку своего надзирателя. Глеб стоял за спиной, его тяжелое дыхание обжигало ей шею, а запах пота смешивался с запахом пыли, поднимающейся от системного блока. Он навис над ней, как скала, перекрывая собой весь кислород в комнате.
— Пиши в графе «Опыт работы»: «Временно не работала, вела домашнее хозяйство», — скомандовал он, тыча толстым пальцем в монитор, оставляя на глянцевой поверхности жирный отпечаток. — Не вздумай писать про свои выставки и фриланс. Для работодателя это сигнал, что ты ненадежная. Им нужны роботы, Алиса, а не свободные художники с тонкой душевной организацией.
Алиса набрала требуемую фразу. Буквы появлялись на экране, складываясь в приговор её карьере. «Вела домашнее хозяйство». Три слова, которые перечеркивали десять лет учебы, бессонные ночи у мольберта, поиск собственного стиля. Глеб стирал её личность, как ластиком стирают неудачный набросок, только делал он это грубо, раздирая бумагу до дыр.
— Теперь навыки, — Глеб наклонился ниже, опираясь рукой о столешницу так, что стол жалобно скрипнул. — Пиши: «Готова к физическим нагрузкам, стрессоустойчивая, обучаемая». Особенно про стрессоустойчивость выдели. Там на кассе такие кадры ходят, что твои нервы должны быть как канаты. А ты у нас нежная, чуть что — в слезы. Ничего, жизнь закалит.
— Я не умею работать с кассовым аппаратом, — тихо произнесла Алиса, глядя на мигающий курсор. Это была последняя, слабая попытка сопротивления, голос разума в театре абсурда.
— Научат! — рявкнул Глеб прямо ей в ухо. — Обезьяну можно научить на кнопки нажимать, а ты вроде с высшим образованием, хоть и бесполезным. Не прикидывайся дурой. Там стажировка два дня. Бесплатная, кстати. Но ничего, мы потерпим. Главное — зацепиться.
Он выхватил у неё мышку, грубо накрыв её ладонь своей широкой, мозолистой рукой. Алиса почувствовала жар его кожи и инстинктивно попыталась отдернуть руку, но он сжал пальцы сильнее, причиняя боль.
— Смотри сюда, — он начал яростно скроллить страницу с вакансиями. — Вот, отличный вариант. Супермаркет «Эконом» в соседнем доме. Требуется «Кассир-универсал». Знаешь, что это значит?
Алиса молчала. Она знала. Это значило, что нужно будет и на кассе сидеть, и просрочку с полок убирать, и полы мыть, если уборщица запьет.
— Это значит, что ты будешь при деле! — торжествующе объявил Глеб. — Зарплата — двадцать пять тысяч плюс премии. График плавающий. Идеально. Никаких поездок на метро, никаких трат на обеды — домой прибежала, поела и обратно. Экономия сплошная.
Он нажал кнопку «Откликнуться». На экране появилось зеленое окошко: «Ваше резюме успешно отправлено». Глеб выдохнул, распрямился и довольно потянулся, хрустнув суставами. Ему казалось, что он совершил подвиг. Он спас семью. Он вылечил жену от пагубной зависимости малевать картинки. Он чувствовал себя мужиком, хозяином, вершителем судеб.
— Ну вот, — его тон сменился с агрессивного на снисходительно-поучительный. — Было больно? Нет. Зато теперь у нас будет стабильность. Ты мне еще спасибо скажешь, когда первую зарплату принесешь. Купим тебе нормальную куртку, а не это пальто, в котором ты как пугало ходишь.
Алиса сидела неподвижно, уставившись в монитор. Внутри неё происходила странная метаморфоза. Страх, который сковывал её последние полчаса, исчез. Исчезла и обида. Осталась только звенящая, ледяная пустота и четкое, кристально ясное понимание: человека, которого она когда-то любила, больше нет. Рядом с ней стоял враг. Оккупант, который ворвался в её территорию, сжег её города и теперь диктует условия капитуляции.
Глеб, не замечая перемены в её состоянии, продолжал расхаживать по комнате, воодушевленный своей победой.
— И чтобы я больше не видел этих тюбиков, кисточек, растворителей, — вещал он, размахивая руками. — Завтра же всё соберешь в мусорные мешки и вынесешь. Нет, я сам вынесу, а то ты опять их спрячешь где-нибудь в антресоли. Комнату освободим, сделаем там кладовку. Или телек второй поставим, буду футбол смотреть, никому не мешая.
Алиса медленно повернула голову. Её лицо было похоже на маску — белое, безжизненное, с сухими глазами.
— Ты хочешь выкинуть всё? — спросила она. Голос звучал глухо, как из бочки.
— Абсолютно всё, — отрезал Глеб, останавливаясь напротив неё. — Это мусор, Алиса. Это якорь, который тянет нас на дно. Мы начинаем новую жизнь. Нормальную, человеческую жизнь. Работа, дом, ужин, телевизор. Как у всех. Хватит выпендриваться.
— Как у всех… — эхом повторила она.
— Да, как у всех! — он снова начал заводиться, его раздражал её спокойный тон. — Ты посмотри на Ленку с третьего этажа. Работает в банке, муж на машине, дети одеты, обуты. А ты? Художница… Тьфу. Стыдоба. Я мужикам на работе боюсь сказать, чем моя жена занимается. Говорю — дизайнер. Хоть звучит прилично. А ты — маляр-неудачник.
Каждое его слово падало в её сознание тяжелым булыжником, но теперь это не вызывало боли. Это вызывало лишь желание действовать. Алиса посмотрела на свои руки. На пальцах остались следы краски, которую она не успела смыть. Синяя, золотистая, красная. Цвета её жизни, которые он только что втоптал в грязный ковролин.
— Я тебя поняла, Глеб, — сказала она и медленно встала со стула. — Ты прав. Надо кардинально решать вопрос. Полумеры тут не помогут.
Глеб удивленно моргнул. Он ожидал истерики, слез, мольбы, но не этого спокойного согласия. Это его немного сбило с толку, но самолюбие тут же подсказало удобный ответ: он её сломал. Она смирилась. Она признала его силу и правоту.
— Ну вот и умница, — он широко улыбнулся, показав желтоватые зубы. — Давно бы так. Пойду покурю на балкон, нервы успокою. А ты пока… уберись там в комнате. Хотя бы крупное собери. И ужин разогрей. Я жрать хочу как зверь после всей этой нервотрепки.
Он похлопал её по плечу — хозяйский жест, означающий поощрение послушного животного, — и, насвистывая какой-то мотивчик, вышел из комнаты, шаркая тапками. Алиса осталась одна. Она слышала, как хлопнула балконная дверь, как чиркнула зажигалка.
Взгляд Алисы упал на стол, где стояла кружка с недопитым чаем и лежал канцелярский нож, которым она иногда точила карандаши. Острый, выдвижной, с блестящим лезвием. Но нет, это было бы слишком просто. Слишком банально. Он уничтожил её мир грязью и хаосом. Значит, и ответ должен быть симметричным.
Она медленно пошла обратно в разгромленную мастерскую. Там, среди растерзанных тюбиков и сломанных кистей, валялась банка с пиненом — растворителем для масляных красок. Жирная, маслянистая жидкость с резким запахом скипидара. Глеб не раздавил её, лишь опрокинул, и крышка, к счастью, удержалась. Алиса подняла банку. В ней было еще больше половины литра.
Она взвесила емкость в руке. Жидкость внутри тяжело плеснулась. Алиса шагнула в коридор, но направилась не на кухню. Она пошла в спальню, к шкафу-купе, где висела гордость Глеба — его единственный приличный костюм, купленный на свадьбу сестры, и кожаная куртка, которую он берег как зеницу ока. А еще там, на нижней полке, в коробке из-под обуви, хранились его документы: паспорт, военный билет, диплом техникума и ПТС на старенькую машину. Всё, что делало его социально значимым гражданином. Всё, что составляло его «нормальную жизнь».
Алиса открыла дверцу шкафа. В нос ударил спертый запах нафталина, дешевого одеколона и застарелого табака — запах Глеба, запах его «нормальной» жизни, которой он так кичился. На вешалке, в полиэтиленовом чехле, висел его свадебный костюм. Рядом — кожаная куртка, предмет его особой гордости, которую он натирал кремом чаще, чем говорил жене комплименты. А внизу, в той самой коробке из-под обуви, лежало то, без чего Глеб был бы просто агрессивным телом, — его документы.
Её рука не дрогнула. Она чувствовала странное, ледяное спокойствие, словно хирург, вскрывающий гнойник. Крышка банки с пиненом поддалась с легким скрежетом. Алиса поднесла горлышко к коробке.
— Ты хотел чистого листа? — прошептала она, и губы её искривились в злой усмешке. — Получай.
Густая, маслянистая жидкость полилась внутрь. Сначала она впитывалась в картон, но Алиса лила щедро, не жалея. Пинен хлынул на паспорт, пропитывая красную обложку, просачиваясь к страницам с пропиской и штампом о браке. Военный билет, ПТС, диплом — всё, что составляло социальный скелет Глеба, теперь тонуло в едком растворителе. Чернила поплывут, печати размоются, бумага станет прозрачной и хрупкой. Восстановление этих бумаг займет месяцы. Месяцы очередей, бюрократии и унижений — всего того, что он так щедро дарил ей в последние годы.
Но этого было мало. Алиса подняла банку выше и плеснула остатки на кожаную куртку. Растворитель мгновенно вступил в реакцию с краской и лаком. Кожа потемнела, пошла безобразными пятнами, скукожилась. Дорогой пиджак тоже получил свою порцию — жирное, необратимое пятно расплылось прямо на лацкане. Вонь скипидара в замкнутом пространстве шкафа стала невыносимой, но для Алисы это был запах свободы.
Она поставила пустую банку прямо в коробку с хлюпающими документами. Натюрморт был завершен. Композиция под названием «Крах» удалась на славу.
Алиса закрыла дверцы шкафа, отрезая источник запаха, и быстро вышла в прихожую. Сердце стучало ровно, сильно, отбивая ритм новой жизни. Она сняла с крючка свое старое пальто, то самое, которое Глеб называл «пугалом», и быстро влезла в ботинки. Сумка, телефон, ключи. Больше ей ничего отсюда не было нужно.
С балкона послышался скрип двери. Глеб вернулся.
— Фу, ну и вонища! — раздался его довольный, сытый голос из кухни. — Ты что, разлила там всё, пока убирала? Ну ничего, проветрим. Зато чисто будет, без этой твоей мазни.
Он вошел в коридор, вытирая руки полотенцем. Его лицо лоснилось от самодовольства. Он увидел Алису, уже одетую, с сумкой через плечо, и замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись недоумением.
— Эй, ты куда намылилась? — грубо спросил он. — Я же сказал ужин греть. Мы отмечать должны, новую жизнь начинаем.
— Я уже начала, Глеб, — спокойно ответила Алиса. Она смотрела на него прямо, не моргая, и он вдруг с ужасом заметил, что в её взгляде больше нет ни страха, ни покорности. Там была пустота. Страшная, равнодушная пустота. — Я сделала всё, как ты просил. Убрала лишнее.
— Какое лишнее? Ты о чем? — он нахмурился, втягивая носом воздух. Запах пинена становился всё сильнее, он просачивался из спальни, едкий и тревожный. — Алиса, что ты сделала?
— Я навела порядок в твоих приоритетах, — она положила ключи от квартиры на тумбочку. Звяканье металла о дерево прозвучало как финальный гонг. — Документы и вещи в шкафу. Они теперь… в едином стиле. Тебе понравится. Это настоящий авангард.
Глеб побледнел. До него начал доходить смысл её слов, но мозг отказывался верить. Он бросился в спальню, грубо оттолкнув её плечом, но Алиса даже не пошатнулась. Она просто открыла входную дверь.
— Сука! — донесся из комнаты дикий, звериный вопль, полный боли и отчаяния. — Ты что натворила?! Паспорт! Куртка! Тварина! Я тебя убью!
Алиса не стала ждать продолжения. Она вышла на лестничную площадку и захлопнула дверь. Замок щелкнул, отсекая вопли, проклятия и запах разрушения.
Она сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, словно ей снова было пятнадцать. Вылетела из подъезда в холодный, влажный осенний вечер. Воздух пах мокрым асфальтом и прелыми листьями — самый вкусный запах на свете.
У неё не было денег. У неё не было работы. У неё не было красок. Но у неё были руки. Те самые руки, которые он называл бесполезными. И теперь эти руки были развязаны.
Алиса остановилась под фонарем, глядя на свои ладони. Под ногтями все еще оставалась въевшаяся синяя краска — цвет неба, цвет надежды. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие, вытесняя затхлость этой квартиры и этого брака.
Где-то наверху, на третьем этаже, распахнулось окно.
— Вернись! — орал Глеб, свесившись вниз. — Вернись, дрянь, кому ты нужна такая?! Ты сдохнешь под забором! Ты никто без меня!
Алиса даже не подняла головы. Она поправила сумку на плече и шагнула в темноту двора, навстречу огням большого города. Она знала, что это неправда. Она была художником. А художник может потерять холст, может потерять кисти, может потерять крышу над головой. Но он никогда не потеряет способность видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким он может быть.
Впервые за много лет перед ней лежал чистый белый холст её собственной жизни. И на этот раз она не позволит никому диктовать, какие краски ей выбирать…
