— И что ты предлагаешь? Чтобы на время приезда твоей матери мы отдали ей свою спальню? У тебя вообще мозги есть?! Мне плевать, что там у неё со спиной! Наша спальня — это только наша спальня! Запомни это! — возмущалась Марина, и её голос, обычно спокойный и размеренный, сейчас звенел от плохо сдерживаемого бешенства.
Она стояла посреди кухни, сжимая в руках кухонное полотенце так, словно хотела его задушить. Костяшки пальцев побелели, а лицо покрылось некрасивыми красными пятнами, какие бывают у людей, когда кровь приливает к голове от резкого скачка давления. Вечер, который обещал быть тихим и уютным, был безнадежно испорчен одной-единственной фразой мужа.
Алексей сидел за столом, ковыряя вилкой в тарелке с остывшим ужином. Он выглядел не виноватым, а скорее раздраженным тем, что его гениальный план столкнулся с таким яростным сопротивлением. Для него всё было просто и логично: есть проблема — больная спина мамы, и есть решение — качественный ортопедический матрас в их спальне.
— Марин, не начинай истерику на ровном месте, — поморщился он, откладывая вилку. — Это всего на две недели. У мамы межпозвоночная грыжа, ты прекрасно знаешь. Ей нужен наш матрас. Не могу же я положить пожилого человека на этот продавленный диван в гостиной. Там стыки чувствуются, и пружина в бок впивается. Ты хочешь, чтобы она потом месяц разогнуться не могла и по врачам ходила? Тебе её совсем не жалко?
— Я хочу, чтобы в моей постели спала я, а не посторонняя женщина! — отчеканила Марина, швыряя скомканное полотенце на столешницу. Ткань проскользила по гладкой поверхности и упала на пол, но никто этого не заметил. — И мне абсолютно всё равно, какая у неё грыжа, мигрень или подагра. Это моя кровать. Моё белье. Моя территория. Ты хоть представляешь, что это такое?
Она обошла стол и встала прямо перед мужем, заставляя его поднять голову. В её глазах плескалось холодное, жесткое отвращение к самой идее.
— Ты предлагаешь нам две недели ютиться в зале, спать на том самом диване, который ты только что назвал убожеством, пока твоя мама будет хозяйничать в нашей спальне? — продолжила она, понизив голос до зловещего шепота. — Ты хочешь пустить Тамару Игоревну в святая святых. Туда, где лежат мои личные вещи, моя косметика, моё белье. Ты же знаешь её! Она не просто будет там спать. Она везде сунет свой нос.
Алексей тяжело вздохнул и потер переносицу. Ему казалось, что жена намеренно сгущает краски.
— Ты преувеличиваешь. Мама едет повидаться, а не ревизию проводить. Она старый человек, ей нужен покой и комфорт. Мы молодые, у нас спины здоровые, пару недель на диване не развалимся. Это вопрос элементарного уважения к матери. Неужели сложно потерпеть ради семьи?
— Ради твоей семьи, Леша, не моей, — резко парировала Марина. — Моя семья — это ты. А твоя мама — это гость. И гости должны знать свое место. Спальня — это табу. Это не обсуждается. Если ей нужен ортопедический матрас, пусть едет в санаторий или снимает номер в хорошей гостинице. Я даже готова оплатить половину, лишь бы не видеть её халат на крючке в своей ванной.
Алексей скривился, словно у него заболел зуб.
— Какая гостиница? Ты в своем уме? Что я ей скажу? «Мама, извини, моя жена брезгует пускать тебя в комнату, иди в отель»? Это позор. Никто из моих родственников так не поступает. У нас принято встречать гостей как положено, отдавать лучшее. Я уже пообещал ей, что всё будет организовано.
Марина замерла. В кухне повисла тяжелая, густая пауза, в которой слышалось только гудение холодильника.
— Ты пообещал? — переспросила она очень тихо. — Даже не спросив меня? То есть ты распорядился моим пространством, моим комфортом за моей спиной?
Алексей отвел взгляд. Этот жест выдал его с головой. Он действительно всё решил сам, в телефонном разговоре, расписав матери, как мягко и удобно ей будет спать, какой у них замечательный жесткий матрас, и как они с Мариной с радостью уступят ей место. Он купил себе спокойствие и одобрение матери за счет жены, и теперь его бесило, что Марина не желает играть роль покорной и гостеприимной невестки.
— Я думал, ты поймешь, — буркнул он, снова уставившись в тарелку. — Я не думал, что для тебя кусок поролона важнее здоровья человека.
— Дело не в поролоне, Алексей. Дело в границах, которых у твоей матери нет и никогда не было, — Марина говорила жестко, каждое слово падало, как камень. — Я помню прошлый раз. Помню, как она перекладывала мои трусы в комоде, потому что они лежали «неаккуратно». Помню, как она выкинула мой крем, потому что ей показалось, что он просрочен. Если она поселится в спальне, я не смогу там находиться после её отъезда. Мне придется вызывать клининг и менять матрас. Я не шучу.
Она отошла к окну и скрестила руки на груди, отгораживаясь от мужа. За стеклом горели огни вечернего города, люди спешили домой, в свои уютные квартиры, где, возможно, никто не пытался выселить их из собственной кровати.
— Ты просто её ненавидишь, — бросил Алексей ей в спину. В его голосе прорезалась злость. — Ты ищешь любой повод, чтобы показать своё «фи». Если бы у неё не было грыжи, ты бы придумала что-то другое. Тебе просто нравится быть стервой.
Марина резко обернулась. Её лицо было непроницаемым, как маска.
— Я люблю чистоту и покой. А твоя мать — это хаос, беспардонность и вечные нравоучения. Выбирай, Леша. Или она спит в зале на диване, как все нормальные гости, или она не приезжает вовсе. Третьего не дано. И не смей на меня давить чувством вины. Со мной это не работает.
— Она не сможет спать на диване! — повысил голос Алексей, впервые за вечер теряя самообладание. — Он кривой!
— Значит, купи ей надувной матрас. Или раскладушку с ламелями. Или пусть спит в гостинице, — Марина была неумолима. — В мою спальню она не войдет. Ключ я заберу с собой на работу, если придется.
Алексей смотрел на жену и не узнавал её. Где та мягкая, уступчивая девушка, на которой он женился? Перед ним стояла чужая, холодная женщина, защищающая свою территорию с агрессией сторожевой собаки. И самое страшное было то, что он понимал: она не блефует.
— Ты ставишь меня в идиотское положение, — процедил он сквозь зубы. — Мама уже взяла билеты. Я не могу позвонить ей и сказать, что моя жена выгнала её на коврик.
— Тебе не нужно говорить про коврик. Скажи правду: мы не можем освободить спальню, потому что мы там живем. Этого достаточно для любого адекватного человека.
— Моя мать — больной человек!
— Твоя мать — манипулятор, а ты ведешься, как мальчишка! — отрезала Марина.
Разговор зашел в тупик. Воздух в кухне наэлектризовался настолько, что казалось, сейчас полетят искры. Алексей понимал, что простыми уговорами тут не обойтись. Марина уперлась рогом, и её принципиальность начинала выводить его из себя по-настоящему. Ему нужно было решение, и нужно было сейчас. Он не собирался звонить матери и позориться, объясняя, что он не хозяин в собственном доме.
— Ты рассуждаешь о комфорте так, будто это какая-то религия, которой ты поклоняешься, — Алексей подался вперед, опираясь локтями о стол. Его голос стал вкрадчивым, но в этой мягкости сквозила ядовитая угроза. — А речь идет о живом человеке. О моей матери, у которой каждый шаг отдается прострелом в пояснице. Ты хоть раз видела, как она встает с кресла? Как она морщится, как хватается за спину? Ей шестьдесят пять лет, Марина. У неё позвонки стираются в пыль. А ты мне про свои баночки с кремом рассказываешь.
Он замолчал, давая своим словам повиснуть в воздухе, надеясь, что образ страдающей старушки пробьет броню жениного равнодушия. Алексей всегда умел давить на жалость, это был его коронный номер. Он смотрел на жену с выражением праведника, столкнувшегося с бездушием.
— Знаешь, чего я боюсь? — продолжил он, не дождавшись ответа. — Что однажды, когда мы с тобой состаримся, наши дети поступят с нами так же. Скажут: «Батя, вали на коврик, ты старый, от тебя песком сыплется, а у нас тут фен-шуй и личные границы».
Марина усмехнулась. Это была не добрая усмешка, а короткий, злой смешок, полный презрения к его дешёвой манипуляции. Она прекрасно знала Тамару Игоревну. Эта женщина была не столько немощной, сколько театральной.
— Не надо путать болезнь с наглостью, Леша, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Твоя мама прекрасно двигается, когда ей нужно добежать до распродажи в «Пятерочке». Я видела, как она тащит сумки, когда думает, что никто не смотрит. Но дело даже не в этом.
Марина сделала шаг к столу, её лицо исказила гримаса брезгливости, которую она больше не пыталась скрывать.
— Ты хочешь знать правду? Хорошо. Я не хочу пускать её в нашу спальню, потому что после неё там невозможно находиться. У твоей мамы специфический запах. Эта смесь «Корвалола», старой пудры и какой-то затхлости, которая въедается в подушки намертво. Прошлый раз, когда она ночевала у нас в гостиной, я неделю проветривала комнату и стирала шторы. А теперь ты хочешь, чтобы этим пахла моя подушка? Чтобы я ложилась спать и чувствовала этот запах? Меня вывернет, Леша. Физически вывернет.
Алексей дернулся, словно получил пощечину. Лицо его пошло красными пятнами.
— Ты сейчас говоришь о моем родном человеке, как о помойном ведре, — прошипел он. — Ты себя слышишь? Это запах старости, запах лекарств! Все там будем!
— Вот когда будем, тогда и поговорим, — отрезала Марина. — А пока я молодая женщина, я хочу спать в свежей постели. И я не хочу просыпаться в шесть утра от того, что кто-то шаркает тапками у меня над ухом. Ты же знаешь её привычку вставать с петухами и начинать бродить по квартире, проверяя, всё ли лежит на своих местах. Она будет заходить в спальню днем, чтобы «прилечь», будет садиться на край кровати в своей уличной одежде, в которой только что сидела в автобусе. Для неё это норма. Для меня — антисанитария.
— Ты просто помешана на чистоте, тебе лечиться надо! — рявкнул Алексей, стукнув ладонью по столу. — Это всего две недели! Две недели потерпеть ради того, чтобы мать нормально выспалась и подлечилась. У нас ортопедический матрас за пятьдесят тысяч! Единственное место в доме, где спина действительно отдыхает. А ты предлагаешь ей мучиться на диване с перепадом высоты?
— Да! — выкрикнула Марина, теряя терпение. — Да, я предлагаю ей мучиться на диване, если ей так приспичило приехать именно к нам! Или пусть не приезжает! Почему я должна жертвовать своим позвоночником, своим сном и своей интимной жизнью ради её комфорта? Мы с тобой, между прочим, работаем. Нам нужно высыпаться. А она на пенсии, она может спать хоть до обеда, хоть стоя, хоть сидя!
— Какая к черту интимная жизнь? — зло рассмеялся Алексей. — Мать за стеной, а ты о сексе думаешь? Совсем стыд потеряла?
— Это моя квартира так же, как и твоя! — Марина чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — И в моей квартире спальня — это крепость. Если ты не способен защитить наше пространство от вторжения, это сделаю я. Твоя мать — энергетический вампир, Леша. Она высасывает все соки. Если она займет спальню, она будет чувствовать себя королевой, а меня — приживалкой. Она будет специально оставлять дверь открытой, чтобы комментировать, что мы делаем в зале. Она будет рыться в моих тумбочках, искать, не прячу ли я от тебя деньги или таблетки. Я не позволю ей этого. Никогда.
Алексей смотрел на жену и понимал, что логические доводы кончились. Она уперлась. Она поставила свой комфорт выше святого долга перед родителями. В его картине мира это было предательством. Он чувствовал себя загнанным в угол: с одной стороны — жена-стерва, с другой — мать, которой он уже пообещал «царское ложе». Признаться матери, что он не смог продавить жену, было унизительно. Это означало расписаться в собственной несостоятельности как мужчины, как главы семьи.
В его глазах зажегся нехороший огонек. Если Марина не понимает по-хорошему, если она не жалеет мать, значит, нужно ударить по самому больному — по её репутации в глазах семьи. Пусть ей станет стыдно. Пусть она сама объясняет Тамаре Игоревне, почему той не рады.
Он медленно, демонстративно достал из кармана джинсов смартфон. Экран загорелся ярким светом в полумраке кухни.
— Хорошо, — сказал он ледяным тоном, разблокируя экран. — Раз ты такая принципиальная, раз тебе плевать на мои чувства и на здоровье матери, давай сыграем в открытую. Я не буду врать и выкручиваться. Я сейчас позвоню ей.
— Звони, — равнодушно бросила Марина, хотя внутри у неё всё сжалось. Она понимала, к чему он клонит.
— Я наберу её по видеосвязи, — уточнил Алексей, с наслаждением наблюдая, как дернулась щека у жены. — И мы вместе скажем ей, что её приезд отменяется. Или что она будет спать на кривом диване, потому что её невестка брезгует пускать её на матрас. Пусть она посмотрит тебе в глаза и услышит это лично от тебя.
— Ты не посмеешь, — прошептала Марина. — Это низость. Ты хочешь стравить нас окончательно?
— Нет, дорогая, это ты нас стравливешь. Я просто хочу, чтобы ты взяла ответственность за свой эгоизм, — Алексей нажал на кнопку вызова и включил громкую связь. — Раз ты такая смелая на кухне, будь смелой и перед ней. Объясни ей про «запах старости». Давай, расскажи ей, как от неё воняет.
Гудки пошли. Громкие, протяжные, они разрезали тишину кухни, как удары молотка. Марина застыла, вцепившись пальцами в край столешницы. Она не боялась свекрови, но эта публичная порка, которую устроил муж, была за гранью добра и зла. Он предавал её прямо сейчас, бросая под танк, лишь бы не признавать, что сам поспешил с обещаниями.
— Алло? Лешенька? — раздался из динамика бодрый, чуть дребезжащий голос Тамары Игоревны. — Что-то случилось, сынок? Поздно уже.
Алексей победно посмотрел на жену и положил телефон на стол, прямо между ними.
— Привет, мам, — сказал он, не сводя глаз с Марины. — Тут такое дело… Мы с Мариной обсуждаем твой приезд. И возникла одна… техническая проблема.
— Мам, тут такое дело… Мы с Мариной обсуждаем твой приезд. И возникла одна… техническая проблема, — начал Алексей, и его голос, усиленный динамиком телефона, зазвучал в кухне неестественно громко и фальшиво. Он смотрел на жену с вызовом, ожидая, что она сейчас же бросится к трубке, начнёт оправдываться, лепетать что-то про недопонимание, лишь бы не выглядеть чудовищем перед свекровью.
— Какая проблема, сынок? — голос Тамары Игоревны был спокойным, даже ласковым, но в этой ласке Марине послышался скрип несмазанных петель. — Билеты куплены, гостинцы собрала. Я уже и мазь купила, про которую ты говорил, для спины. Думала, полежу у вас на хорошем матрасе, подлечусь.
Алексей сделал паузу, театрально вздохнув. Он наслаждался моментом. Сейчас он руками матери раздавит упрямство жены.
— Вот насчет матраса, мам, тут и загвоздка. Марина… она против.
— Против чего? — тон на том конце провода чуть изменился, в нём появились металлические нотки.
— Против того, чтобы мы уступили тебе спальню, — выпалил Алексей, продолжая сверлить жену взглядом. — Она считает, что это её личное пространство. Говорит, что ей будет неудобно. Предлагает тебе поспать в гостиной на диване. Ну, или в гостинице остановиться. Она даже готова оплатить половину номера, представляешь? Говорит, что так всем будет комфортнее. Брезгует, наверное, или просто принципы у неё такие… современные.
Марина стояла, прислонившись спиной к холодильнику, и чувствовала, как холод от металла проникает сквозь ткань домашней футболки, замораживая позвоночник. Она не верила своим ушам. Муж не просто жаловался, он намеренно искажал слова, подбирая самые обидные формулировки, чтобы гарантированно вызвать взрыв. Он предавал её, продавал её репутацию за материнское одобрение прямо сейчас, в прямом эфире.
Наступила тишина. Долгая, тягучая, наполненная статическим шумом связи. Алексей победно ухмыльнулся, ожидая, что сейчас мать начнёт плакать, жаловаться на здоровье и давить на жалость, после чего Марина сломается.
Но Тамара Игоревна не заплакала.
— В гостинице, значит? — медленно произнесла она. Голос её стал ледяным, абсолютно лишенным той старческой дрожи, которую она любила демонстрировать при встрече. Это был голос женщины, которая привыкла повелевать и карать. — И побрезговала, говоришь? Старым, больным человеком побрезговала?
— Мам, ну ты же понимаешь, у неё свои тараканы… — начал было Алексей, пытаясь смягчить удар, но уже чувствуя, что разговор сворачивает не туда.
— Я всё прекрасно понимаю, Алексей, — перебила его мать. — Марина там рядом? Я знаю, что ты на громкую включил. Ты всегда так делаешь, когда хочешь чужими руками жар загребать. Марина! Ты меня слышишь?
Марина сглотнула комок в горле, но ответила твердо: — Слышу, Тамара Игоревна.
— Так вот, милочка. Слушай меня внимательно, — голос свекрови сочился ядом, но это был холодный, расчетливый яд. — Я, может быть, и старая, и спина у меня больная, но я ещё не выжила из ума, чтобы навязываться туда, где меня считают грязью. «Брезгует» она… Надо же. Я сына вырастила, ночей не спала, а теперь какая-то приживалка, которая палец о палец не ударила, чтобы эту квартиру купить, будет мне указывать, где мне спать? В гостиницу меня гнать?
— Квартира куплена в браке, Тамара Игоревна, — процедила Марина, чувствуя, как внутри закипает злость. — И я имею право на комфорт в своем доме.
— В своем доме ты будешь иметь право, когда научишься уважать старших! — рявкнула трубка так, что динамик захрипел. — Но знаешь, что? Мне твои подачки не нужны. И диван твой не нужен. И гостиница твоя паршивая. Я не собака безродная, чтобы спать там, где мне укажут, лишь бы хозяйке глаза не мозолить. Ноги моей в вашем доме не будет.
Алексей побледнел. Сценарий рушился на глазах. Вместо того чтобы пристыдить Марину и заставить её уступить, мать просто уходила в глухую оборону.
— Мам, ну подожди, не кипятись… — забормотал он, наклоняясь к телефону. — Мы что-нибудь придумаем, я уговорю её…
— Заткнись, Леша, — оборвала его мать. И в этом «заткнись» было столько презрения, что Алексей отшатнулся. — Ты меня разочаровал больше, чем она. С ней всё ясно, она чужая кровь, эгоистка до мозга костей. Но ты… Я думала, я мужика воспитала. Хозяина. А ты оказался тряпкой. Твоя баба тебя под каблук загнала, матери в лицо плюет, а ты стоишь и сопли жуешь. «Я уговорю её»… Тьфу! Смотреть на тебя тошно.
— Мама! — выкрикнул Алексей, багровея от унижения.
— Не мамкай! — отрезала Тамара Игоревна. — Всё. Разговор окончен. Билеты я сдам. Считайте, что у вас больше нет матери. Живите в своей стерильной спальне, обнимайтесь со своими матрасами. Только когда вы сами сдохнете в одиночестве, не удивляйтесь. Бог всё видит.
В трубке раздались короткие гудки. Они звучали как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба их семейной жизни.
Алексей стоял, тупо глядя на погасший экран телефона. Тишина в кухне была оглушительной. Он чувствовал себя оплеванным с обеих сторон. Мать, ради которой он затеял этот конфликт, не оценила его жертвы, а наоборот, смешала его с грязью, назвав тряпкой. И виновата в этом, по его логике, была только одна женщина. Та, что стояла сейчас у холодильника.
Он медленно поднял голову. В его глазах больше не было ни самодовольства, ни попытки договориться. Там плескалась чистая, незамутненная ненависть.
— Довольна? — тихо спросил он. — Ты этого добивалась? Поссорила меня с матерью? Теперь ты счастлива?
— Я просто хотела спать в своей кровати, Леша, — устало ответила Марина. Она не чувствовала триумфа. Только опустошение и гадливость от всего услышанного. — Ты сам позвонил. Ты сам включил громкую связь. Ты хотел меня унизить, а унизил себя.
— Ты опозорила меня, — он выпрямился, и Марина заметила, как у него дрожат руки. — Ты выставила меня ничтожеством перед семьей. Мать теперь знать меня не хочет из-за твоей упертости. Из-за твоего сраного матраса!
— Из-за твоего неумения слышать никого, кроме себя, — парировала она. — Она манипулирует тобой, а ты не видишь. Она только что оскорбила нас обоих, а ты всё равно винишь меня.
— Потому что это твоя вина! — заорал Алексей, срываясь на визг, и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Если бы ты просто закрыла рот и уступила, ничего бы этого не было! Она бы приехала, пожила и уехала! А теперь я для неё — предатель!
Он метнулся к выходу из кухни, но в дверях остановился, тяжело дыша.
— Я не могу на тебя смотреть, — прохрипел он, не оборачиваясь. — Меня тошнит от тебя. От твоей правильности, от твоих границ, от твоего эгоизма. Ты не женщина, Марина. Ты сухарь.
Марина молчала. Ей было что ответить, но она понимала, что слова больше не имеют смысла. Всё было сказано тем голосом из динамика. Механизм разрушения был запущен, и остановить его было уже невозможно. Она слышала, как Алексей топает по коридору в сторону спальни — той самой спальни, которую она так яростно отстаивала. Но теперь, когда победа была одержана, вкус у неё был как у пепла. Слышался грохот выдвигаемых ящиков и звон вешалок. Сбор вещей начался.
Марина вошла в спальню, когда большая спортивная сумка уже стояла раскрытой пастью на той самой кровати, из-за которой разгорелась война. Алексей двигался по комнате с пугающей, механической четкостью. Он не метался, не швырял вещи, а методично извлекал их из шкафа и укладывал в недра сумки. Стопки футболок, джинсы, рабочие рубашки — всё исчезало внутри, оставляя на полках зияющие пустоты.
— Не стой над душой, — бросил он, не оборачиваясь. Его голос был сухим и скрипучим, как песок на зубах. — Я заберу только самое необходимое. За остальным приеду, когда тебя не будет дома. Не хочу лишний раз пересекаться.
Марина прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди. Ей казалось странным, что этот процесс — разрушение их пятилетнего брака — происходит так буднично, под жужжание соседского перфоратора где-то за стеной. Никакой торжественности момента, только запах пота и пыли, поднявшейся от перебирания одежды.
— Ты действительно уходишь к ней? — спросила она. Это был не вопрос-мольба, а уточнение факта, словно она спрашивала, вынес ли он мусор. — После того, как она назвала тебя тряпкой и унизила нас обоих?
Алексей замер с вешалкой в руке. Он медленно повернулся, и Марина увидела в его глазах такую концентрацию неприязни, что ей стало холодно даже в душной квартире.
— Она мать, — отчеканил он. — Она имеет право злиться. Она старая, у неё болит всё тело, а мы её кинули. Я её кинул, потому что послушал тебя. А ты… Ты просто показала своё истинное лицо. Знаешь, я даже благодарен этой ситуации. Если бы мама не собралась приехать, я бы так и жил с женщиной, для которой кусок пенополиуретана дороже людей.
— Не передергивай, Леша, — спокойно ответила Марина, наблюдая, как он срывает с вешалки свой выходной костюм. — Ты уходишь не потому, что я плохая. Ты уходишь, потому что тебе стыдно. Ты не смог быть «хорошим мальчиком» для мамы, и теперь тебе нужно срочно реабилитироваться. Приползти к ней с вещами, пожаловаться на злую жену-стерву, которая выгнала несчастную старушку. Она тебя простит, конечно. Погладит по голове, накормит борщом и скажет, что ты всё сделал правильно, бросив меня. Вы будете сидеть на кухне и перемывать мне кости. Это же твоя зона комфорта.
Алексей швырнул костюм в сумку, не заботясь о том, что он помнется.
— Ты судишь всех по себе, — огрызнулся он, направляясь к прикроватной тумбочке. Он сгреб зарядные устройства, часы, недочитанную книгу. — Для тебя люди — это функции. Удобно — пользуюсь, неудобно — выкидываю. Ты же даже не попыталась понять. Ты просто встала в позу.
— Я встала в позу, когда ты решил распоряжаться моим домом без меня, — парировала Марина. — Запомни, Леша: уважение — это не когда ты отдаешь свою кровать по первому требованию. Уважение — это когда с тобой считаются. Ты со мной не считался.
Он резко застегнул молнию на сумке. Звук прозвучал как выстрел. Алексей перекинул ремень через плечо, его лицо перекосило от тяжести ноши, но он не подал виду.
— Я оставляю тебе твою драгоценную спальню, — он обвел комнату презрительным взглядом. — Спи, наслаждайся. Раскинься звездой. Никто не будет храпеть, никто не будет мешать. Ты же этого хотела? Одиночества в стерильной чистоте? Поздравляю, ты выиграла. Приз твой.
Он шагнул к двери, вынуждая Марину отступить в коридор. Проходя мимо, он задел её плечом — не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы показать: она для него теперь пустое место, препятствие на пути.
В прихожей он обувался молча, с остервенением заталкивая ноги в ботинки, не развязывая шнурков. Марина стояла в дверях спальни и смотрела на этот жалкий, суетливый финал. Ей не было больно. Было чувство брезгливости, словно она наблюдала, как лопается нарыв.
— Ключи оставь, — сказала она, когда он взялся за ручку входной двери.
Алексей замер. На секунду ей показалось, что он сейчас швырнет их ей в лицо, но он просто достал связку из кармана, отцепил свой комплект и с глухим стуком положил его на тумбочку под зеркалом.
— Прощай, Марина, — бросил он, не глядя на неё. — Надеюсь, твой ортопедический матрас согреет тебя ночью лучше, чем живой человек.
Дверь за ним закрылась. Он не хлопнул ею, не стал устраивать сцен. Просто щелкнул язычок замка, и наступила тишина. Та самая тишина, которой она так боялась во время скандала, но которая сейчас казалась единственно правильным исходом.
Марина постояла в коридоре еще минуту, слушая, как гудит лифт, увозящий её мужа — теперь уже бывшего — к его маме. К той женщине, которая победила, даже не переступив порог этой квартиры.
Затем она медленно вернулась в спальню. Комната выглядела странно: распахнутые дверцы шкафа напоминали крылья подбитой птицы, пустые полки зияли темными провалами. На полу валялся один забытый носок. Марина подняла его и бросила в мусорную корзину.
Она подошла к кровати. Той самой, за которую она билась с яростью дикой кошки. Идеально ровное покрывало, дорогие подушки, матрас, который принимал форму тела и стоил как крыло самолета. Она села на край. Пружины мягко подались под её весом, поддерживая, но не проваливаясь.
Марина легла. Она вытянулась во весь рост, раскинула руки, занимая всё пространство, которое еще час назад принадлежало двоим. Было тихо. Было просторно. Пахло её кондиционером для белья и немного — пылью, которую поднял Алексей.
— Наша спальня — это только моя спальня, — прошептала она в потолок.
Слова прозвучали глухо и жестко. Она не чувствовала триумфа, но и сожаления не было. Было лишь четкое осознание: комфорт стоит дорого. Иногда его цена — это одиночество. Но, поворачиваясь на бок и чувствуя, как матрас идеально поддерживает уставшую спину, Марина поняла, что эта сделка её вполне устраивает. Она закрыла глаза и впервые за этот бесконечный вечер глубоко, спокойно вздохнула. Впереди была ночь. Тихая, спокойная ночь в её собственной, отвоеванной крепости…
