Весна 1914 года, японский портовый город Цуруга. Посреди суетливой толпы стоит молодой человек с тростью. Пока он не двигается, кто-то толкает его плечом, даже не извинившись, но он как будто бы не замечает этого – ведь он слушает. По звукам, по ритму чужих шагов, по запаху солёной воды и рыбы парень пытается понять, где находится и куда ему идти дальше.
Его зовут Василий Ерошенко. Ему двадцать четыре года, он слеп с детства, и он оказался совершенно один в далекой чужой стране под названием Япония.
Корь, бабушка и замёрзшие слёзы
А началась его история в провинции, в Курской губернии 1894 года. Четырёхлетний Вася Ерошенко заболел корью: обычной для того времени, но страшной болезнью, от которой дети зачастую погибали. Соседи сказали, что в таких случаях лучше всего помогает молитва, но родители мальчика, здраво поразмыслив, решили не рисковать: не тащить ребёнка по морозу к священнику. Но бабушка дождалась, пока они уйдут, закутала внука в одеяло и понесла его сквозь зимнюю ночь в церковь.
Батюшка не торопился открывать – время было позднее, визит незваный. Пока он возился с замком, мальчик заплакал, и слёзы прямо на ресницах превратились в лёд. К утру у Василия началась лихорадка. Когда она отступила, он больше ничего не видел.
Но мальчик, когда понял, что навсегда останется в таком состоянии, категорически отказался становиться обузой для семьи. Сначала изучил избу: осторожно, по сантиметру, набивая шишки об углы и опрокидывая чашки с кипятком. После придумал считать шаги: от кровати до двери, от двери до стола, от стола до тёплого бока печки. Когда изба была освоена, парень смело взялся за сад, затем за деревенскую улицу: сначала он исследовал ее по ночам, когда не стыдно спотыкаться, а потом и днём.
В Василий учился быть самостоятельным с упрямством и настойчивостью, одновременно здорово развивая память и логическое мышление – что вскоре здорово ему пригодится.
Московская школа слепых
В девять лет Ерошенко попал в Московскую школу слепых – и это была для него настоящая удача. Помог граф Орлов-Давыдов, чьи земли располагались неподалёку от Обуховки и который как раз занимался меценатством.
Большинство детей учились здесь плести корзины и делать щётки – это была своеобразная граница, дальше которой взрослые не предлагали своим воспитанникам даже не заглядывать. В какой-то степени они были, конечно, правы, потому что для большинства такое рукоделие становилось единственным способом заработка.
Но не таков был наш герой. Ерошенко взялся за скрипку, потом за гитару, потом буквально выбил из директора уроки фортепиано, хотя инструмент официально считался «женским предметом». А ночью, когда засыпали все вокруг, он забирался под одеяло с книгой в шрифте Брайля и поглощал страницу за страницей – прямо как многие из нас в детстве.
Там же случился эпизод, который он потом опишет в рассказе «Одна страничка в моей школьной жизни». Учитель объяснял детям, что человечество делится на расы, и белая – самая цивилизованная. Вскоре в школу приехал китайский дипломат Ли Хун-чжан – образованный, вежливый, совершенно непохожий на того «дикаря» из учебника. Ерошенко сделал простой вывод: нужно «смотреть на мир своими, а не чужими глазами». Тогда ему было всего 12 лет.
Зелёная звёздочка и дорога в Европу
После школы Ерошенко играл в Московском оркестре слепых, зарабатывал и копил деньги на путешествие, которое никак не складывалось. После одного из концертов к нему подошла женщина – Анна Николаевна Шарапова, переводчица и деятельница движения эсперантистов. Она посоветовала поехать учиться музыке в английский Норвуд, где работала академия для незрячих. На вопрос «на какие деньги?» ответила просто: выучи эсперанто.
Эсперанто к тому времени существовал уже лет двадцать пять – международный язык, придуманный варшавским окулистом Людвиком Заменгофом. И главное, это был не просто язык: изучающих его связывала идея о равенстве и братстве всех людей на земле, как тогда, так и сейчас, кстати. По всему миру путешественника с зелёной звёздочкой на лацкане принимали в гости единомышленники, помогали с дорогой, знакомили с местной жизнью – бесплатно, из солидарности.
Ерошенко выучил язык за год и отправился в путь. Из Москвы до Норвуда он добрался, ночуя у людей, которых никогда прежде не видел. «Лампа Аладдина не могла бы помочь мне больше, чем зелёная звёздочка – символ эсперанто», – напишет он позже.
Вперед, на другой конец света
В Норвуде Ерошенко пробыл полгода, в самом колледже – только два месяца. Школа была устроена иначе, чем всё, что он знал прежде. На спортивной площадке студенты привязывали на запястья маленькие колокольчики и играли, ориентируясь на звук. Был бассейн, где незрячих учили спасать утопающих. Приезжали знаменитые музыканты с мастер-классами. Но именно здесь Ерошенко понял, что большим музыкантом ему не стать.
Впрочем, сметливый парень и не думал опускать руки. Он слегка пораскинул мозгами и решил двинуться в Японию – там слепым традиционно были открыты такие занятия, как массаж, иглоукалывание, игра на традиционных инструментах кото и сямисэне. И Василий решил испытать себя на одном из этих поприщ.
Семилетняя учительница и карточки под одеялом
В Токио его встретил Накамура Кийоо – директор главной метеорологической обсерватории и, разумеется, эсперантист. Японскому языку Ерошенко начала учить его младшая дочь Тосико – девочка лет семи-восьми, которая, по словам самого Ерошенко, относилась к этой задаче «очень серьёзно, как взрослая».
Метод был прост: Василий прикасался к предмету – Тосико называла его по-японски. Он повторял, она терпеливо поправляла. Японские числительные оказались отдельным испытанием: они менялись в зависимости от того, что именно считаешь – длинные предметы, плоские, маленькие круглые, животных, людей или предметы.
Звучание каждого нового слова Ерошенко записывал на карточках шрифтом Брайля и ночью ощупывал их снлва и снова – та же привычка, что выработалась под одеялом в московской школе, теперь работала для изучения нового сложного языка.
Через несколько месяцев писатель Акита Удзяку заметил, что Ерошенко говорит по-японски «как японец, долго проживший в Европе». А надо понимать, что японцы весьма нетерпимо относятся к чужакам, и европейцев, например, между собой называют красными обезьянами. Даже сейчас, чего уж говорить про более старые времена.
Осенью 1914 года он стал вольнослушателем Токийской школы слепых: где преподавались такие дисциплины, как психология, медицина, японская литература, иглоукалывание, кото, сямисэн.
Как рождался Эро-сан
В январе 1916 года в японском журнале «Кибо» – «Мечта» в переводе на язык родных осин – вышел его небольшой очерк «Рассказ бумажного фонарика». Исповедь фонарика, которого зажгла своей любовью девушка, увлечённая слепым странником.
Литературоведы видят в нём историю безответного чувства к Камитико Итико – анархистке, в которую Ерошенко был влюблён. Читателям рассказ приглянулся за нежность и лёгкую сказочность и за взгляд Василия на мир, в котором всё немного не такое, каким кажется.
Потом вышла притча «Дождь идёт» и пьеса «Персиковое облако», где персонажами были как люди, так и силы природы. Затем последовали сборники сказок «Песнь предутренней зари», «Последний стон», «Ради человечества». Так русский крестьянин из курской деревни стал Эро-саном – писателем, чьё собрание сочинений занимает шесть томов, а тексты входят в библиотеку японской детской литературы.
Для меня эта реальная история звучит гораздо более сказочно, чем история Василия про фонарик: во-первых, я сама изучала японский и знаю, НАСКОЛЬКО это замороченный и сложный язык. И как тяжело не то что в совершенстве выучить его, а даже просто начать адекватно на нем разговаривать. Ну и во-вторых, как было мной же сказано, японцы относятся к иностранцам очень настороженно как минимум, а как максимум – с выраженным чувством превосходства. Но Василий смог, за что честь ему и хвала.
В одном из своих текстов Ерошенко написал:
«Я не хочу, чтобы вы думали, что слепой искупает свои грехи. Я хочу, чтобы вы в нём увидели человека».
Он просил увидеть в нем Человека, который в четыре года потерял зрение, в девять начал читать пальцами, в двадцать пересёк пол-Европы, а в двадцать четыре поехал в далекую сказочную Японию, и добился там невероятного успеха. Но, если вы думаете, что на этом он успокоился и остался почивать на лаврах — вы ошибаетесь.
