В последнюю ночь своей жизни Зельда сидела в закрытой палате. Медсёстры уже ввели ей успокоительное перед сеансом электрошоковой терапии, аккуратно уложили в постель и ушли по своим делам, предварительно провернув ключ в замке.
В этом время где‑то внизу, на кухне, вспыхивает небольшой огонь – то ли забытое масло вспыхнуло, то ли полотенце на плите. Маленький огонек поначалу никто не замечает, и постепенно он начинает набирать силу, жар и мощь, и подбирается все ближе и ближе к палате обездвиженной жертвы…
Золотое детство
Когда‑то Зельда Сэйр была буквально главным ребёнком южного города под названием Монтгомери. Она была дочерью судьи Верховного суда штата, и это было равносильно дворянскому статусу: жизнь семьи проходила в раутах и праздниках среди улыбок соседей и в определенной роскоши.
В школе ей было скучно: все занудные учителя да одинаковые уроки. К тому же, примерным поведением девочка не отличалась. Вместо кружков благочестивых девиц ее больше интересовали сигареты, вино и тусовки у здания суда. Вместо приличных свиданий она ходила на ночные купания, и люди шептались, что она якобы плавает голая.
Рядом с ней тогда часто крутилась Толула Бэнкхед – будущая звезда Голливуда, а на тот момент пока ещё такая же бесшабашная девчонка с хрипловатым голосом. Такая вот образовалась ураганная парочка, вызывавшая ужас у чинных семейных клуш и восхищение у ровесников.
Муза писателя
Потом с восемнадцатилетней Зельдой познакомился молодой военный в красивой форме – Фрэнсис Скотт Фицджеральд. То был человек, который ещё не стал «великим американским писателем», но уже очень старавшийся им быть.
Он звонил ей каждый день, появлялся на танцах, и как бы невзначай записывал в блокнот отдельные фразы Зельды, ее жесты, шутки. Чуть позже он начал делать то же самое с её письмами и дневниками, аккуратно переписывая целые абзацы, чтобы потом вклеить их в свои романы. Для окружающих поначалу всё это выглядело как обычное увлечение: юный офицер влюбился в юную бунтарку, разве ж это новость.
Пока он мечтает о славе в Нью‑Йорке, Зельда живёт в режиме «у меня очередь из женихов». Она легко опаздывает на свидания, флиртует с другими мужчинами у него на глазах, спокойно наблюдая за тем, как он мечется между отчаянием и восторгом.
Скотта собираются отправить воевать во Францию, и он всерьёз готовится погибнуть – в его письмах к ней звучит театральная обречённость. Но война заканчивается раньше, чем он успел даже понюхать пороху, и он возвращается к Зельде живым, но всё таким же безденежным.
Жениться на офицере без денег и перспектив она, конечно же, не собирается: ей нужно нечто большее, но в целом она готова немного подождать. В какой‑то момент звезда Френсиса действительно восходит: роман «По эту сторону рая» выходит и приносит ему шумный успех. И как по волшебству сразу за его успехом следует короткая телеграмма:
«Приезжай. Теперь можно».
Светская жизнь
В Нью‑Йорке они быстро превращаются в любимую пару репортёров светской хроники. Вот Зельда сидит на парапете фонтана и вдруг без всякого предупреждения спускается прямо в воду, смеясь, когда холодные струи мочат ей платье. Она танцует на крышах машин, пьёт из чужих бокалов, спорит с официантами и полицейскими. Скотт всегда рядом. Их ночные заезды, ссоры и примирения он аккуратно превращает в сцены, которые потом перекочуют в его книги.
Однажды он показывает её дневник друзьям – не как личную вещь, а как потенциальный материал. Те всерьёз обсуждают, что можно было бы оттуда опубликовать. Зельда, узнав, не устраивает скандала, но в ее письмах потом появляются колкие замечания о том, кому на самом деле принадлежат все эти удачные реплики.
Их дочь, Френсис Скотти, появляется на свет под шум кутежей, и Зельда явно не выглядит счастливой домохозяйкой в кружевном фартучке. Её фраза о том, что лучшее, что может случиться с девочкой, – быть милой дурочкой, звучит как шутка, но в ней уже чувствуется усталость от того, как легко умную женщину записывают в спутники чужого таланта.
Ревность и крах семьи
Когда деньги, полученные с доходов от первых романов, начинают таять, Фицджеральды уезжают в Европу, будто смена декораций могла бы заменить им психотерапию. Французская Ривьера, солнце, белые виллы, ленивое море – идеальный фон для красивой семейной истории. Жаль только, что их история давно уже течет не в ту сторону. Скотт пишет новый роман, много пьёт и ревнует её к каждому взгляду. Зельда пытается заполнить пустоту: часами занимается балетом, изнуряя себя до дрожи в коленях, а потом внезапно влюбляется в молодого лётчика Эдуара Жозана.
Они гуляют по пляжу, танцуют по вечерам, обсуждают книги и жизнь после войны. В этих разговорах Зельда впервые всерьёз примеряет на себя роль человека, а не приложения к мужу‑писателю. Когда она говорит Скотту, что хочет развода, он реагирует не как взрослый мужчина, а как автор, у которого воруют сюжет всей его жизни. Он устраивает ей скандалы и сцены ревности. Он насильно удерживает её дома, Эдуар же, не зная о намерениях Зельды, просто уезжает с Ривьеры. Никакого романа в привычном смысле так и не случилось, но зато ощущение несвободы останется с ней надолго.
Ночью Зельда в отчаянии глотает слишком много снотворного. Скотт в панике стучится к друзьям – Джеральду и Саре Мёрфи. Сара потом будет вспоминать, как нашла Зельду бледной, в мятой ночной рубашке, с пустыми пузырьками на тумбочке, и как долго они сидели с ней на полу в коридоре. Утром Зельда снова бодра и искрометно шутит, но эта попытка уйти становится первой громкой трещиной в мифе о «самой блистательной паре Нью‑Йорка».
В Париже к этому треугольнику добавляется ещё один угол – Эрнест Хемингуэй. Зельда считает его позёром, он называет её сумасшедшей и обвиняет в том, что она «портит» Скотта и его талант. Между ними нарастает взаимная неприязнь.
Когда Зельда подозревает мужа в связи с Хемингуэем, Скотт вместо честного разговора придумывает нелепый спектакль: оставляет улики якобы романа с какой‑то женщиной, чтобы доказать, что у него всё «как надо». На практике это превращает их квартиру в сцену дешёвой пьесы: Зельда выкидывает его вещи, он кричит, соседи все это дело с интересом подслушивают.
Потом появляется Лоис Моран – юная актриса, в которую Скотт влюбляется так, будто хочет вернуть себе собственную молодость. Он пишет о ней, о себе рядом с ней, и снова выбирает текст вместо живого человека рядом. Однажды, пока он ужинает с Лоис, Зельда достаёт из шкафа свои платья и шляпки, те самые, в которых танцевала в фонтанах, и аккуратно складывает их в ванну и поджигает.
Клиники и украденный роман
После очередного срыва Зельда пытается собрать себя заново через дисциплину: она занимается балетом, живописью, пишет рассказы. Её тексты нравятся журналам, но гонорар обещают только в том случае, если подписать их именем Скотта, так как его фамилия продаёт номера, а её – нет. В очередной раз её превращают в невидимую соавторку, но семье нужны деньги, и она соглашается.
В 1930 году, после эпизода за рулём, когда она внезапно дёргает руль, направляя машину к обрыву, становится ясно, что на «само пройдёт» рассчитывать уже нельзя. Сначала Зельду отправляют в клинику под Парижем, откуда она сбегает через три дня, затем – в швейцарский санаторий на берегу Женевского озера. Там ей ставят диагноз «шизофрения», назначают режим, процедуры и наблюдение. Скотт в письмах к врачу спрашивает не столько о том, стало ли ей легче, сколько о том, когда она сможет снова читать и править его рукописи.
Вернувшись в США, Зельда попадает в Johns Hopkins в Балтиморе и делает там то, чего от неё никто не ждёт: за шесть недель пишет роман «Спасите для меня вальс». В книгу она вложила всю свою жизнь: их брак, Европу, ревность, балет, её собственный взгляд на их общую жизнь. Она отправляет рукопись издателю Скотта, и тот, разумеется, сначала показывает её мужу.
Реакция Скотта действительно ошеломляет. Он обвиняет её в том, что она «украла» материал из его будущего романа, называет третьесортной писательницей и добивается того, чтобы она вырезала целые главы и переписала финал. Живой текст подрезают так, чтобы в его книге осталось место для тех же эпизодов. Тираж «Спасите для меня вальс» выходит небольшим, критики реагируют прохладно, и Зельда остаётся с ощущением, что её попытку заговорить собственным голосом задавили ещё на стадии черновика.
Потом следуют новые госпитализации, теперь уже в Ашвилле, Северная Каролина. Скотт тем временем живёт между Голливудом и Нью‑Йорком, заводит роман с Шейлой Грэм, борется с алкоголизмом и болезнями.
В 1940‑м он внезапно умирает в квартире Шейлы, оставив Зельду вдовой с многочисленными долгами. Она продолжает писать – медленно, мучительно, обрывая предложения посередине – и снова возвращается в больницу, потому что реальность для нее становится невыносимой.
Последние дни
В конце сороковых врачи предлагают ей «передовое» лечение – электросудорожную терапию. Вечером 10 марта 1948 года Зельде вводят седатив, помогают переодеться в больничную рубашку. Дверь палаты закрывают на задвижку: по инструкции так безопаснее, чтобы пациент в полусонном состоянии не ушёл. А в это время на кухне кто‑то забывает о плите. Запах горелого поднимается по лестнице, сначала почти незаметный, а потом всё более и более густой.
Огонь распространяется быстро. Коридоры заполняет дым, снизу слышны крики, хлопают двери. Кого‑то из пациенток успевают вывести, но до запертых дверей на верхнем этаже добраться уже почти невозможно: ключи потеряны, люди путаются в коридорах.
Зельда, которую когда‑то выносили на руках из ресторанов и подхватывали в фонтанах, оказывается в самом беспомощном положении, какое только можно придумать: под лекарствами, в запертой палате, в доме, охваченном пламенем. Утром газеты сухо напишут о пожаре в психиатрической клинике, в котором погибло девять женщин. Среди них – сорокасемилетняя Зельда Фицджеральд.
На её похороны придут немногие. Позже на их общем с Скоттом надгробии появится строка из «Великого Гэтсби»: «Так мы и плывём, лодки против течения…» – его текст на камне, под которым лежат двое людей, чьими жизнями он писал свои романы.
И лишь много позже, спустя годы биографы откроют её письма, дневники, картины и роман, прочитают всё это уже без фильтра «музы гения» и увидят другую Зельду – не сумасшедшую разрушительницу, а талантливую женщину, которую всю жизнь успокаивали, переделывали, лечили и запирали, пока огонь не поставил в её истории последнюю точку.
