— С этим лицом я на съемочную площадку не выйду, — в начале фильма «Скворец и Лира» героине Любови Орловой должно было быть двадцать лет. Актрисе же было почти семьдесят…
Любовь Петровна стояла у окна своей квартиры на улице Горького и видела свое отражение в стекле — расплывчатое, нечеткое, но достаточно ясное, чтобы понять: старость пришла. Звезда советского кино подошла к туалетному столику, включила бра, приблизила лицо к зеркалу и замерла: даже лучший гример «Мосфильма» не может это скрыть.
Женщина, привыкшая быть красивой, провела пальцем по коже, надавила чуть сильнее, пытаясь вернуть форму, приподнять, натянуть. Ничего не вышло. Актриса не имеет права на слезы, актриса должна держать лицо, даже когда оно предает.
Талия осталась прежней, потому что Орлова годами сидела на диете, занималась у балетного станка, не позволяла себе лишнего кусочка. Но лицо не слушалось диет и упражнений.
Актриса взяла телефонную трубку и набрала номер, который знала наизусть. Гудки. Короткие, длинные. Потом — щелчок, и голос:
— Шмелев.
Любовь Орлова легла на хирургический стол, готовясь к своему последнему фильму, еще не зная, что он последний, что он все равно провалится на худсовете, что в 1975-м ее съест рак поджелудочной железы. Она хотела быть красивой, молодой. Ведь это мечта любой женщины.
Задолго до Орловой в Петербурге, вдовствующая императрица Мария Федоровна сидела перед зеркалом в своем кабинете в Аничковом дворце и плакала. Не от горя, а от злости. Ей было 47 лет, отражение не радовало. Рядом с ней невестка, императрица Александра Федоровна, сияла свежестью, молодостью, жизнью…
Вдовствующая императрица слышала, что в Вене есть доктор, который делает чудеса и умеет возвращать лицам молодость, что к нему ездила её сестра, принцесса Уэльская, и результат превзошёл все ожидания. Мария Федоровна написала Александре, и та ответила: «Да, это правда. Я сделала это. И не жалею».
Императрица собралась в Вену тайно, под видом лечения болезни легких. Женщина лежала на столе, и врачи снимали с ее лица верхний слой кожи. Это длилось несколько часов нескончаемой боли. Зато когда вдовствующая императрица вернулась в Петербург через месяц, эффект был потрясающим: она выглядела почти ровесницей своего старшего сына.
Через 35 лет, когда в стране победившей революции уже не было ни императоров, ни императриц, в парижском салоне на улице Мира сидела другая женщина. Ее звали Полина Семеновна Жемчужина.
Француженка, которая делала ей массаж лица, говорила что-то о тонусе кожи, о питательных масках, о том, как важно заботиться о себе. Жемчужина слушала и думала о том, что в Москве такого салона нет, что советские женщины не могут позволить себе эту роскошь — не потому, что денег нет, а потому, что идеология не поощряет их думать о красоте.
— Вячеслав, наши женщины не хуже французских. Мы должны открыть такой же салон, — так по легенде сказала Полина Семеновна мужу Вячеславу Молотову, когда вернулась в Москву. — Партия не одобряет? А ты сделай так, чтобы одобрила. Мы не должны быть хуже парижанок. Это тоже политика.
Вскоре в Москве, в Камергерском переулке, открылся кабинет «Лечебная косметика». Там были три кресла и один аппарат «красоты». Очереди выстраивались к кабинету с пяти утра: женщины хотели быть красивыми, несмотря на идеологию.
В 1937 году Анастас Микоян подписал приказ об открытии Института косметики и гигиены. Как писали советские журналисты того времени, он представлял собой «нечто среднее между парикмахерской нового типа и хорошей поликлиникой». Там делали массажи лица, уходовые маски, проводили сеансы светолечения. Пластики как таковой в Советском Союзе еще не было.
Великая Отечественная война, начавшаяся в 1941 году, отодвинула красоту на второй план. Хирурги ушли на фронт, а те, кто вернулся, принесли с собой страшный, но бесценный опыт, когда лица раненых приходилось собирать буквально по кусочкам и пытаться сделать так, чтобы люди могли с этими лицами жить дальше.
После войны из ЦК КПСС, якобы, пришел приказ: разработать методику устранения неровностей на лице. Говорили, причина — оспины на лице Сталина. Методику разработали, но вождь на операцию так и не решился. Зато с успехом проводились процедуры другим, «рангом пониже», а еще женам и дочерям высокопоставленных номенклатурных работников и, конечно же, звездам искусства.
К шестидесятым в Институте красоты на Новом Арбате появился Александр Сергеевич Шмелев. Фронтовик, потерявший на войне ногу, зато руки у хирурга были буквально волшебными. В СССР не выпускали специализированных тонких скальпелей для пластической хирургии, и Шмелев оперировал половинками бритвенных лезвий.
Нужного шовного материала, который бы не оставлял грубых следов, тоже не было — шили конским волосом, который сотрудники выкупали на конюшнях Микояновского комбината и обрабатывали. Сами операции стоили копейки: семь рублей за подтяжку лица, пятнадцать за ринопластику. Но попасть к Шмелеву, да и вообще в Институт красоты, было почти невозможно — очередь на прием растягивалась на годы. Исключение делали только для звезд и «нужных» людей.
Первой известной пациенткой стала Алла Тарасова. Актрисе шел шестьдесят седьмой год. Она выходила на сцену МХАТа, а веки больше не слушались, нависали, закрывая глаза в середине монолога:
— Александр Сергеевич, я не могу играть с закрытыми глазами. Зрители думают, что я сплю, — с отчаянием сказала театральная прима.
Через месяц после пластики Тарасова снова вышла на сцену. Зрители, к слову, ничего не заметили, зато заметили и зашептались завистливо коллеги.
За Тарасовой в Институт красоты пришла Клара Лучко. Ей было всего сорок три года, но и у нее были проблемы с веками, и камера это видела. Актриса, боясь огласки, записывалась под чужим именем, платила наличными, просила медсестер молчать. Шмелев сделал ей блефаропластику и подтяжку лица. Результат был ювелирным: ни мимика, ни образ не пострадали.
В конце шестидесятых к услугам Шмелева впервые прибегла Людмила Гурченко. Актриса переживала самый тяжелый момент в своей карьере. После «Карнавальной ночи» ее обвинили в мещанстве, аполитичности, слишком яркой внешности. Киноработ в тот период у нее почти не было, и Людмила Марковна винила… нос. И просила сделать его тоньше, изящнее.
Удачная пластика или что-то иное, но Гурченко снова стала сниматься, а потом возвращалась «перекраивать» лицо снова и снова — всего около двадцати операций за жизнь. Пятый муж Гурченко позже скажет: «Каждые два-четыре года она ложилась под нож». Шестой добавит: «Она никогда не считала себя красавицей — это все дело ее рук». Сама Гурченко написала в мемуарах: «Я хочу быть красивой. Я не вижу в этом ничего постыдного».
Любовь Орлова пришла к Шмелеву впервые в 1965-м, когда ей было 63 года. Сделала подтяжку лица и шеи. А в 1971-м, перед злосчастным «Скворцом и Лирой», вернулась за круговой подтяжкой и блефаропластикой — за молодостью, за чудом.
Эмма Должикова, ассистент доктора Шмелева, вспоминала: «Когда у нее появились первые признаки старения, это была трагедия. Решить ее помог хирург-пластик». В благодарность муж Орловой, режиссер Григорий Александров, снял Шмелева в эпизоде фильма. Чуда не случилось. Острословы переиначили название картины в «Склероз и климакс». Орлова, увидев себя на экране, настояла, чтобы фильм «лег на полку».
Долго не соглашалась делать пластику Нонна Мордюкова. «Морщинки женщине к лицу», — говорила она. Но в 1990 году погиб сын. Актриса впала в депрессию, перестала сниматься. В 65 лет друзья уговорили ее на подтяжку. «Я не хотела, меня заставили, — рассказывала Мордюкова. — А когда посмотрела в зеркало, поняла, что еще могу быть нужной».
Была у Александра Шмелева и тайная работа, о которой не писали в газетах и результатами которой не хвастались друг другу в артистических гримерных. Хирург выезжал на закрытые объекты КГБ. Под Москвой, на спецдачах, он менял внешность разведчиков-нелегалов. Его вызывали в иностранный отдел 4-го Главного управления Минздрава, и он ехал, не задавая вопросов.
Самая известная операция — «Доминго», 1983 год. По решению Политбюро от 27 января 1983 года Шмелев должен был изменить внешность лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. Корвалан скрывался в Советском Союзе уже семь лет, с 1976-го, после военного переворота Пиночета. Теперь ему предстояло вернуться в Чили и действовать в подполье.
Операции делали не в институте, а на подмосковной даче. Результат был ошеломляющим. Когда Шмелев вернулся домой, он сказал жене фразу, которую потом вспоминали в девяностых, после рассекречивания архивов:
— Я изменил Корвалана так, что его теперь мать родная не узнает.
Под именем колумбийского психолога Луиса Артуро Переса Корвалан 23 августа 1983 года пересек границу Чили и боролся против хунты Пиночета в подполье до 1989 года. Его не узнали.
К сожалению, в последние годы жизни Шмелев начал прикладываться к бутылке, стал более разговорчивым. В феврале 1986 года человека, который дарил молодость и красоту звездам театра и кино, нашли мертвым на даче в Томилино. Официальная версия — инсульт.
