— Кто тебе разрешил надевать это платье? Ты на панель собралась? Смой эту помаду немедленно! Я сказал — немедленно! Ты моя жена, а не девка по вызову! Ты никуда не пойдёшь в таком виде, сиди дома, раз не умеешь выглядеть прилично! — голос Игоря не просто гремел, он хлестал по стенам тесной спальни, сбивая с ног своей агрессией.
Марина замерла с крошечным флаконом духов в руке. Золотистая пыльца «Chanel» всё еще висела в воздухе, смешиваясь теперь с тяжелым, кислым запахом мужского пота и дешевых сигарет, который волной вкатился в комнату вместе с мужем. Она медленно повернулась от зеркала. В большом, во весь рост, стекле шкафа-купе отражалась сюрреалистичная картина: хрупкая женщина в струящемся шелке и набычившийся, грузный мужчина в мятой рабочей рубашке с мокрыми подмышками.
Это платье она купила два месяца назад. Прятала его на верхней полке, в коробке из-под зимних сапог, словно преступную улику, выкраивая деньги с премий, чтобы семейный бюджет не заметил «пробоины». Темно-зеленая ткань, холодная, плотная и гладкая, облегала фигуру идеально, подчеркивая талию и открывая ключицы ровно настолько, чтобы это выглядело элегантно. Марина чувствовала себя в нем королевой, человеком, у которого есть право на праздник. Но Игорь видел совсем другое. В его налитых кровью, усталых глазах отражалась не красота собственной жены, а личное, глубокое оскорбление.
— Игорь, ты чего? — Марина попыталась улыбнуться, хотя уголки губ предательски дернулись вниз, ломая идеальный контур помады. — Это же корпоратив. Я говорила тебе неделю назад. Годовой отчет сдали, шеф ресторан заказал… Я полгода этого вечера ждала.
— Ресторан? — перебил он, делая шаг вперед. Тяжелые ботинки гулко стукнули по ламинату, оставляя грязный след. — Для кого ты так вырядилась? Для начальника своего пузатого? Или для того молодого хмыря из логистики, про которого ты рассказывала? Я вижу, как ты наряжаешься. Для меня ты дома в растянутых трениках ходишь, волосы в пучок, а для них, значит, спину оголила? Грудь вывалила?
Он подошел вплотную. От него исходил жар, как от перегретого, неисправного мотора. Марина инстинктивно отшатнулась, упершись поясницей в острый край туалетного столика. Стеклянные баночки с кремами жалобно звякнули друг об друга. Игорь смотрел на её лицо — на эти идеальные черные стрелки, на глубокий, винный оттенок губ, на свежую укладку — и его лицо темнело, наливаясь дурной, свекольной краской. Ему казалось, что этот «марафет» — плевок ему в душу. Что она украла у него эту красоту, время и деньги, чтобы подарить их чужим мужикам под звон бокалов. Ревность, черная и липкая, застилала рассудок.
— Я не пущу тебя, — прошипел он, нависая над ней скалой. — Ты никуда не пойдешь. Снимай. Сейчас же. Или я сам сниму.
— Перестань, ты бредишь, — голос Марины стал тверже, в нем прорезались металлические нотки. Первый шок прошел, уступая место холодной обиде. — Я не твоя собственность, Игорь. Я иду на праздник, я это заслужила. Отойди и дай мне пройти.
Это было ошибкой. Прямой отказ, да еще и сказанный с таким достоинством, подействовал на него как искра в бочке с порохом. Игорь не привык, чтобы ему перечили, особенно когда он чувствовал себя ущемленным и уставшим после смены. Женщина перед ним была слишком красивой, слишком чужой, слишком независимой в этом своем зеленом платье.
— Ах, не моя собственность? — он резко выбросил руку вперед.
Его пальцы, грубые, шершавые, с въевшейся в кожу технической грязью, сомкнулись на деликатном вороте платья, прямо у основания её шеи. Дорогой шелк, не рассчитанный на такие перегрузки, натянулся струной.
— Игорь, не смей! — вскрикнула Марина, хватаясь обеими руками за его запястье, пытаясь разжать стальные клещи. Ногти впились в его кожу, но он даже не поморщился.
Он рванул. Резко, с каким-то животным рыком и садистским удовольствием, вниз и в сторону. Раздался сухой, тошнотворный треск разрываемой материи. Звук был громким, как выстрел в тишине квартиры. Изумрудный шелк не выдержал. Платье разошлось от горловины до самого солнечного сплетения, лопнув по шву и разорвавшись по диагонали. Левая бретелька отскочила, и лиф платья уныло повис, обнажая бежевое кружево бюстгальтера и бледную, покрывшуюся мурашками кожу плеча.
Марина охнула, судорожно прижимая руки к груди, пытаясь собрать воедино лоскуты уничтоженного наряда. В зеркале отразилась её искаженная ужасом фигура — полуголая, униженная, в тряпках, которые минуту назад стоили ползарплаты.
— Вот так-то лучше, — выдохнул Игорь, тяжело дыша, глядя на дело рук своих. В его взгляде не было ни капли раскаяния, только мрачное, больное удовлетворение от восстановленного контроля. Кусок зеленой ткани остался у него в кулаке. Он брезгливо разжал пальцы, и лоскут упал на пол. — Теперь ты похожа на то, кто ты есть на самом деле. Дешевка в рванье. Никакого ресторана. Но этого мало.
Он перевел взгляд на её лицо, на всё еще безупречный макияж, который теперь смотрелся на ней как клоунская маска на похоронах.
— Теперь займемся твоей рожей, — процедил он и шагнул к ней, оттесняя к туалетному столику.
— Тебе мало испорченной тряпки? — прорычал Игорь, хватая с гладкой поверхности столика прозрачный пузатый бутылёк с мицеллярной водой. — Ты всё ещё думаешь, что выйдешь отсюда с этим клоунским раскрасом? Думаешь, я позволю другим мужикам пялиться на твои губы?
Марина вжалась в угол, прикрывая обнаженное плечо лоскутами разорванного шелка. В её глазах, широко распахнутых и влажных от подступающих, но так и не пролившихся слёз, читался животный ужас. Она видела, как рука мужа, тяжелая и грубая, сгребает нежные ватные диски, сминая их в бесформенный комок.
В этом жесте не было ничего человеческого, только слепая, разрушительная механика. Игорь перевернул флакон, щедро, с злобным бульканьем выливая жидкость на ватный диск, пока с него не потекло по его пальцам. Запахло химической отдушкой, чем-то приторно-цветочным, что в эту секунду показалось Марине запахом тошноты.
— Стой смирно! — рявкнул он, когда она попыталась отвернуться, закрыть лицо руками.
Он перехватил её запястья одной рукой — силы в нем, разгоряченном яростью, было немерено — и сжал их так, что кости хрустнули. Второй рукой он грубо, наотмашь прижал мокрый диск к её глазу.
— Не надо! Мне щиплет! — вскрикнула Марина, зажмурившись. Жидкость, смешанная с грубым нажатием, моментально попала на слизистую. Глаз обожгло огнем.
— Терпи! Краситься по два часа ты терпела? Штукатурку накладывать не ленилась? — Игорь тер её лицо с остервенением, будто пытался оттереть въевшуюся краску с гаражных ворот, а не смыть косметику с нежной женской кожи.
Он возил ватой по векам, размазывая дорогую тушь черными, грязными полосами по вискам и щекам. Тонкий спонж моментально превратился в грязный комок, но Игорь не останавливался. Он схватил второй, третий, бросая использованные прямо на пол, под ноги, на растоптанный ворс ковра.
Марина дернулась, пытаясь вырваться, когда он добрался до губ. Яркая, стойкая помада винного оттенка не поддавалась сразу. Игорь выругался, надавил сильнее, фактически вминая вату в её губы, растягивая кожу. Красный пигмент пополз в сторону, к уху, превращая её рот в безобразную, кривую гримасу, похожую на шрам клоуна из фильма ужасов.
— Посмотри на себя! — он резко развернул её к зеркалу, удерживая за затылок. — Ну? Где твоя красота? Где твоя королева? Чучело! Огородное пугало! Вот теперь я вижу свою жену, а не дешевую подстилку для офисных крыс!
Из зеркала на Марину смотрело нечто страшное. Растрепанные волосы, слипшиеся от лака и борьбы, красное, пошедшее пятнами лицо, черные потеки под глазами, кроваво-красная полоса через всю щеку. И это разорванное, жалкое зеленое платье, которое теперь висело на ней, как тряпка на швабре, оголяя белье.
— Этого мало, — тяжело дыша, констатировал Игорь. Ему было мало просто испортить, ему нужно было уничтожить, смыть до скрипа, до стерильности. — В ванную. Живо!
Он не дал ей опомниться. Схватил за локоть и потащил из спальни в коридор. Марина споткнулась, едва не подвернув ногу на высоком каблуке, одна туфля слетела, и она, припадая на одну ногу, волочилась за ним, как мешок с мусором.
— Игорь, пожалуйста, хватит, я всё поняла, я никуда не иду! — взмолилась она, чувствуя, как страх сменяется унизительной, липкой паникой.
— Конечно, не идешь. Ты идешь умываться. Дочиста. Чтобы ни грамма этой дряни на тебе не осталось.
Он втолкнул её в ванную комнату. Яркий свет галогеновых ламп ударил по глазам, отражаясь от белого кафеля. Здесь было тесно, и от этого его агрессия казалась еще более концентрированной. Игорь рывком открыл кран. Вода ударила в раковину мощной струей, брызги полетели во все стороны, на зеркало, на его рубашку, на её голое плечо. Вода была ледяной — он даже не подумал настроить температуру.
— Мойся! — приказал он, толкая её к раковине. — Сама или мне помочь?
Марина, всхлипывая, протянула дрожащие руки к воде. Она зачерпнула горсть ледяной жидкости и плеснула себе в лицо, пытаясь смыть жгучую смесь мицеллярной воды и слез.
— Плохо стараешься! — рыкнул Игорь. Его терпение лопнуло.
Он положил свою широкую ладонь ей на затылок и резко надавил. Марина не успела набрать воздуха, как её лицо оказалось под струей ледяной воды. Она захлебнулась, дернулась, пытаясь подняться, но рука мужа держала её крепко, прижимая к фаянсу. Вода заливала нос, уши, текла за шиворот разорванного платья, леденя спину и грудь.
Он держал её так несколько бесконечных секунд, пока она судорожно хватала ртом воду, пытаясь вздохнуть. Потом резко отпустил, и Марина отшатнулась назад, ударившись спиной о стиральную машину. Мокрые волосы облепили череп, с подбородка капала вода, смешанная с остатками туши. Она жадно хватала воздух, кашляя и отплевываясь.
— Вот теперь другое дело, — сказал Игорь, вытирая мокрые руки о свои штаны. Он смотрел на неё сверху вниз с брезгливым спокойствием, будто только что выполнил неприятную, но необходимую санитарную работу. — Теперь ты чистая. Теперь ты дома.
Он развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Марина, всё еще кашляя, услышала сухой, металлический щелчок снаружи. Задвижка. Старая советская задвижка, которую они так и не поменяли во время ремонта.
— Игорь? — прохрипела она, бросаясь к двери. Она дернула ручку. Заперто. — Игорь, открой! Мне холодно! Игорь!
— Посиди, подумай над своим поведением, — донесся глухой голос из коридора. — Остынь. А то больно горячая стала.
Шаги удалились. Через секунду из гостиной донеслись звуки телевизора. Громкость резко возросла — какой-то бодрый комментатор радостно орал о забитом голе, трибуны ревели. Этот шум перекрыл всё: и шум воды, который Марина забыла выключить, и её собственное сбивчивое дыхание, и стук её зубов.
Она осталась одна. В тесной коробке, обшитой кафелем. Мокрая, униженная, в разорванном в клочья платье, которое стоило ей двух месяцев экономии. Марина сползла по гладкой стенке стиральной машины на пол. Холод от плитки мгновенно прошил тело, но она этого почти не чувствовала. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, вместо страха начал разгораться холодный, тяжелый комок.
Марина протянула руку и с силой закрутила вентиль крана. Шум воды, заполнявший маленькое пространство ванной, резко оборвался, и наступила звенящая, давящая тишина, тут же нарушенная лишь приглушенным ревом трибун из гостиной. Телевизор орал так, словно Игорь пытался заглушить им не только её возможное нытьё, но и собственные мысли.
Она стояла, опершись ладонями о холодные края раковины, и смотрела на своё отражение. Никаких слёз. Слёзные каналы словно пересохли, выжженные той мицеллярной кислотой, которой он тер её лицо. Из зеркала на неё смотрела незнакомая женщина: мокрые, потемневшие от воды волосы прилипли к черепу, кожа была неестественно бледной, с багровыми пятнами от грубых пальцев на скулах и подбородке. Остатки туши всё же забились в уголки глаз, делая взгляд тяжелым, пронзительным и страшным.
Холод от мокрого, испорченного платья пробирался под кожу, но Марина не дрожала. Наоборот, этот холод действовал отрезвляюще. Он заморозил страх, превратив его в ледяную глыбу ненависти. Она посмотрела на свои руки — маникюр, который она делала вчера два часа, был безнадежно испорчен, один ноготь сломан под корень.
— Посиди, подумай… — прошептала она слова мужа одними губами, пробуя их на вкус. Они горчили.
Марина медленно опустила взгляд на замок. Старая советская щеколда, шпингалет с облупившейся краской, который держался на честном слове и двух ржавых шурупах. Игорь был слишком ленив, чтобы поменять его во время ремонта, и слишком самоуверен, чтобы подумать, что эта железка не станет преградой.
Она бесшумно открыла зеркальный шкафчик над раковиной. Там, среди зубных щеток и бритвенных станков, лежал её маникюрный набор в кожаном чехле. Марина достала ножницы. Тонкие, с изогнутыми бритвенно-острыми лезвиями, из хорошей закаленной стали. Она взвесила их в руке. Это было не оружие для убийства, это был инструмент для кройки и шитья. Или для распарывания.
Она подошла к двери. Щель между косяком и полотном была достаточно широкой — дом старый, дерево рассохлось. Марина просунула лезвие ножниц в зазор. Металл тихо звякнул о металл. Она нащупала язычок шпингалета. Из комнаты донесся восторженный вопль комментатора: «Какой момент! Удар!».
Под прикрытием этого крика Марина с силой нажала на ножницы, действуя ими как рычагом. Язычок шпингалета, смазанный еще дедом, податливо скользнул в сторону. Дверь тихо щелкнула и приоткрылась на сантиметр.
Марина замерла, не дыша. Она ждала шагов, ждала, что Игорь сейчас ворвется и добавит еще, но в коридоре было пусто. Сквозь щель она видела полоску света, падающую из гостиной. Сизый сигаретный дым плавал в луче проектора телевизора. Он курил прямо в комнате, хотя они договаривались — только на балконе. Еще одно маленькое нарушение границ, еще один плевок в её сторону.
Она вышла из ванной, ступая босыми ногами по ламинату. Мокрое платье шлепало по икрам, но она двигалась бесшумно, как тень. Звук работающего телевизора был её щитом. Она заглянула в гостиную.
Игорь сидел в кресле, развалившись, закинув ноги на журнальный столик. В руке — банка пива, на пузе — тарелка с чипсами. Он выглядел абсолютно, монументально спокойным. Человеком, который навел порядок в своем доме и теперь наслаждается заслуженным отдыхом. Он даже не смотрел в сторону коридора, уверенный, что его «воспитательная мера» работает, и жена сидит на кафеле, размазывая сопли.
Эта картина безмятежности полоснула Марину по нервам сильнее, чем пощечина. Он не жалел. Он не переживал. Он просто вычеркнул её из уравнения на этот вечер.
Марина скользнула мимо дверного проема в спальню. Здесь всё еще пахло её духами, смешанными с запахом агрессии, который, казалось, впитался в стены после недавней сцены. Разорванные ватные диски всё так же валялись на полу белыми грязными хлопьями.
Она подошла к шкафу-купе. Той самой половине, где висели вещи Игоря. Она открыла дверцу медленно, стараясь не скрипнуть роликами. Перед ней висела его гордость. Его «шкура», которую он надевал, чтобы казаться значимым.
Вот его любимый темно-синий костюм, который он купил на свадьбу друга и берег для важных совещаний. Ткань добротная, шерстяная. Рядом — белые и голубые рубашки, выглаженные её руками, накрахмаленные, висящие строго по оттенкам. Галстуки, скрученные в аккуратные улитки на специальной вешалке.
Марина подняла руку с ножницами. В лунном свете, пробивающемся сквозь окно, лезвия блеснули холодным, хищным огнем.
— Прилично выглядеть, говоришь? — прошептала она в темноту шкафа. — Сидеть дома?
Первым под удар попал синий пиджак. Марина вонзила острые концы ножниц в рукав, прямо у плечевого шва. Ткань сопротивлялась долю секунды, а потом с сухим хрустом поддалась. Она резала не хаотично, а методично. Сначала рукава. Полностью, по кругу, оставляя лишь жалкие лохмотья. Потом спину — длинный, вертикальный разрез от воротника до шлицы.
Ножницы ходили в её руке, как продолжение пальцев. Она не чувствовала усталости. Только холодный, механический ритм: вжик-хруст, вжик-хруст.
Следом пошли рубашки. Воротнички — жесткие, укрепленные пластиковыми вставками — отлетали в сторону, как срезанные головы цветов. Она вспарывала пуговицы, отрезала манжеты, превращая дорогие сорочки в набор тряпок для протирки пыли. Каждая отрезанная пуговица падала на дно шкафа с глухим стуком, похожим на падение гильзы.
Брюки. Она сняла их с вешалки. Игорь любил эти брюки за идеальную стрелку. Марина сложила их вдвое и с силой, навалившись всем телом на ножницы, отхватила штанины чуть выше колена. Получились уродливые, кривые шорты с бахромой.
Она работала быстро и молча, превращая гардероб мужа в кучу текстильного мусора. В этом не было истерики, не было рыданий и заламывания рук. Была только хирургическая точность возмездия. Ты разорвал мое платье, которое делало меня красивой? Я уничтожу всё, что делает тебя представительным.
Через пять минут дно шкафа было усеяно обрезками ткани, пуговицами и лоскутами. На вешалках жалко болтались останки одежды — спинки без передов, рукава без манжет, пиджаки, похожие на рыболовные сети.
Марина отступила на шаг, оценивая работу. Внутри неё, там, где раньше был ледяной ком, теперь разливалось горячее, темное удовлетворение. Баланс был почти восстановлен. Но нужен был финальный аккорд.
Она нагнулась, сгребла в охапку кучу обрезков — куски лацканов, рукава рубашек, половину галстука. Прижала этот ком к своей мокрой груди.
Марина развернулась и пошла в гостиную. Теперь ей не нужно было прятаться. Теперь она хотела, чтобы он её увидел. Она вышла из темноты коридора прямо под свет люстры, всё такая же мокрая, страшная, с ножницами, зажатыми в кулаке, и ворохом тряпья в другой руке.
Игорь всё так же сидел к ней спиной, увлеченный игрой.
— Игорь! — позвала она. Голос прозвучал не громко, но твердо, как удар молотка о наковальню.
Он лениво повернул голову, явно собираясь отпустить очередную колкость по поводу того, что она выбралась из ванной без разрешения. Но слова застряли у него в горле.
Марина подошла к розетке, питающей телевизор и ресивер. Одним резким движением она выдернула вилку. Экран погас. Комната погрузилась в полумрак и тишину.
— Ты что творишь, дура?! — взревел Игорь, вскакивая с кресла. Банка пива в его руке сжалась, брызнув пеной на ковер. — Совсем берега попутала?!
Он развернулся к ней всем корпусом, готовый ударить, готовый снова тащить её в ванную, но замер. Он увидел её глаза. В них не было страха. В них была пустота. А потом он перевел взгляд на то, что она держала в руках.
— Держи, — сказала Марина абсолютно спокойно.
И швырнула ему в лицо охапку изрезанной ткани. Обрубок рукава его любимого синего пиджака шлепнулся ему на грудь и медленно сполз вниз, оставляя ворсинки на домашней майке. Отрезанный воротник белой рубашки упал прямо в тарелку с чипсами.
Игорь моргнул, тупо уставившись на кусок темно-синей шерсти, прилипший к его влажной от пива майке. Его мозг, затуманенный алкоголем и адреналиновой вспышкой агрессии, отказывался складывать пазл. Он взял лоскут в руки, ощупал ткань — качественную, дорогую, ту самую, которой он так гордился, надевая по особым случаям. Затем он перевел взгляд на тарелку с чипсами, где, словно экзотический белый гриб, торчал жесткий, идеально накрахмаленный воротник от его парадной сорочки.
— Это… — выдавил он, и голос его сорвался на сип. — Это что? Это мой костюм?
Он поднял глаза на Марину. Он ожидал увидеть истерику, дрожащие губы, мольбу о прощении, но вместо этого наткнулся на взгляд, от которого по спине побежали ледяные мурашки. Это был взгляд хирурга, только что ампутировавшего гангренозную конечность. В её руке всё ещё блестели ножницы — не как угроза, а как продолжение её новой, стальной воли.
— Ты хотел, чтобы я выглядела соответственно? — тихо спросила Марина. Её голос был ровным, лишенным эмоций, словно выжженная пустыня. — Теперь мы выглядим одинаково, Игорь. Мы оба в рванье. Теперь мы — гармоничная пара.
Игорь медленно поднялся. Его лицо начало наливаться той самой страшной багровой краской, которая обычно предвещала бурю, но в этот раз что-то пошло не так. Он оглянулся на коридор, увидел усеянный лоскутами пол, осознал масштаб катастрофы. Весь его «фасад», вся его внешняя оболочка успешного мужика была уничтожена за пять минут.
— Ты… ты хоть понимаешь, сколько это стоило? — прорычал он, делая шаг к ней. Кулаки его сжались рефлекторно, мышцы напряглись для удара. — Ты, тварь неблагодарная, я на этот костюм полгода откладывал! Я тебя сейчас…
Марина не отшатнулась. Она даже не моргнула. Она лишь чуть выше подняла руку с ножницами, направив острие в его сторону. Жест был спокойным, почти ленивым, но в нём было столько решимости, что Игорь замер, как вкопанный. Он вдруг отчетливо понял: эта женщина, которую он ломал и гнул годами, сейчас, в эту секунду, готова переступить черту. Если он сделает ещё шаг — лезвия войдут в него так же легко, как в рукав пиджака.
— Не подходи, — сказала она. Не крикнула, а именно сказала, словно ставила точку в длинном предложении. — Больше никогда ко мне не подходи. Я не твоя собственность. Я не твоя вещь. И я больше не твоя жена.
— Да кому ты нужна такая? — выплюнул он, пытаясь вернуть контроль привычным унижением, но слова звучали жалко, отскакивая от её ледяной брони. — Посмотри на себя! Страшилище! Мокрая курица! Куда ты пойдешь? На улицу?
— Куда угодно, — ответила Марина. — Даже под мостом будет лучше, чем в одной клетке с тобой.
Она развернулась к нему спиной. Это было высшим проявлением презрения — повернуться спиной к взбешенному зверю, показывая, что он больше не опасен, что он просто пустое место. Марина прошла в прихожую. Её ноги, посиневшие от холода, ступали по обрезкам его одежды, как по осенней листве.
Она не стала собирать вещи. Чемодан, одежда, косметика — всё это осталось в прошлой жизни, в той квартире, где она была жертвой. Ей не нужно было ничего из этого дома, пропитанного запахом страха и унижения. Марина сняла с вешалки свой пуховик, натянула его прямо на мокрое, изрезанное платье. Тепло мгновенно окутало тело, возвращая ощущение реальности.
Она сунула ноги в зимние сапоги, не заботясь о том, чтобы застегнуть молнии до конца. Схватила сумочку с тумбочки. Там были паспорт, телефон и ключи. Этого было достаточно, чтобы начать всё с нуля.
Игорь стоял в дверном проеме гостиной. Он выглядел растерянным, обмякшим, как сдувшийся воздушный шар. Гнев ушел, уступив место липкому, животному страху одиночества и осознанию того, что привычный мир, в котором он был царем и богом, только что рухнул под звук разрезаемой ткани.
— Марин… — позвал он, и в его голосе прозвучали жалкие, заискивающие нотки. — Ну ты чего? Ну погорячились… Давай поговорим. Я же люблю тебя, дурочка. Ну куда ты на ночь глядя?
Марина замерла у входной двери. Её рука легла на холодный металл ручки. Она обернулась. В полумраке коридора, освещенного лишь светом с лестничной клетки, пробивающимся через глазок, она увидела его — грузного, потного мужчину в майке с пятнами пива и обрывками ниток. Ей стало не страшно, не больно и даже не обидно. Ей стало брезгливо. Как будто она наступила в грязь.
— Любишь? — переспросила она с горькой усмешкой. — Нет, Игорь. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только владеть. А владеть здесь больше нечем. Я сломалась. Или починилась. Это как посмотреть.
Она щелкнула замком. Звук открываемой двери прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Ключи я оставлю в почтовом ящике, — бросила она, не глядя на него. — На развод подам сама. Не ищи меня.
— Ты пожалеешь! — крикнул он ей вслед, пытаясь вернуть маску хозяина, но голос его дрожал. — Приползешь еще!
Марина вышла на лестничную площадку и захлопнула дверь. Тяжелое металлическое полотно отрезало её от криков, от запаха перегара, от душной атмосферы ненависти. Она прислонилась лбом к холодной стене подъезда и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали — откат после адреналина накрывал волной. Но это была дрожь освобождения.
Она глубоко вздохнула. Подъезд пах сыростью, кошками и чьей-то жареной картошкой, но для Марины этот воздух сейчас был слаще самых дорогих французских духов. Она медленно начала спускаться по ступенькам. Первый этаж, второй, домофон пискнул, выпуская её в ночь.
Улица встретила её морозным ветром, который тут же забрался под пуховик, кусая мокрые ноги. Марина подняла голову к небу. Там, за городским смогом, едва угадывались звезды. Она достала из сумочки ножницы, которые всё это время машинально сжимала в кулаке, и швырнула их в ближайшую урну. Металл звякнул, ударившись о дно.
Инструмент больше был не нужен. Старая жизнь была распорота по швам, и теперь ей предстояло сшить для себя новую — на этот раз по собственным лекалам, без права на примерку для чужих людей. Марина поправила сумку на плече и, не оглядываясь на темные окна третьего этажа, уверенно зашагала прочь, растворяясь в огнях ночного города…
