— А ну-ка, ты, открой глаза царице! — крикнул офицер. — Пусть смотрит!
Солдат шагнул к Евдокии. «Прости, матушка», — шепнул на ухо. Грубые пальцы его легли на веки царицы и открыли ее очи. То, что увидела Евдокия, заставило ее сердце похолодеть…
Евдокия Лопухина появилась на свет 30 июля 1669 года в деревне Серебряно, что в Мещовском уезде. Отец, Илларион Авраамович Лопухин, занимал должность стряпчего при дворе государя Алексея Михайловича.
Наибольших высот Илларион Лопухин достиг в период правления Фёдора Алексеевича, — сперва он получил чин полковника, затем стал стрелецким головой, дослужился до стольника и окольничего.
Евдокия провела детские годы в отцовском имении — селе Серебряно. Воспитывали девочку согласно строгим патриархальным устоям: послушание супругу, почитание семейных уз, верность народным традициям и строгая приверженность православию.
К шестнадцати годам Евдокия стала на редкость пригожей девицей, чья красота могла бы составить конкуренцию любой иноземной принцессе. Свататься к лопухинскому дому наезжали один жених за другим, однако глава семейства неизменно отказывал соискателям.
Илларион Авраамович осознавал, что дочь представляет собой едва ли не главный капитал семьи, а потому намеревался пристроить Евдокию за человека родовитого и состоятельного.
Впрочем, вряд ли Лопухин мог вообразить, что будущий избранник окажется настолько родовитым и состоятельным…
В 1688 году царица Наталья Кирилловна Нарышкина остановила свой выбор на Евдокии Лопухиной как на будущей супруге для своего сына Петра I. Государю в ту пору исполнилось шестнадцать, и мнения молодого царя относительно кандидатуры невесты никто не спрашивал.
Решение Натальи Кирилловны во многом явилось импульсивным. Мысль о том, что пора женить сына, «младшего царя» русского государства, посетила её, когда до неё дошли вести о беременности Прасковьи Салтыковой — жены Ивана V, старшего брата и соправителя Петра. Нарышкина рассудила, что нельзя допустить, чтобы Иван обзавёлся наследником престола, в то время как Пётр тешит себя играми да забавами.
Лопухины приглянулись Наталье Кирилловне благодаря их авторитету в стрелецкой среде. Этот союз мог существенно подорвать влияние царевны Софьи Алексеевны, чьё регентство над обоими государями уже изрядно утомило всех.
Обряд венчания Петра I и Евдокии совершился 27 января 1689 года в храме Преображенского дворца под Москвой.
На момент бракосочетания Петру минуло семнадцать, Евдокии — двадцать. Однако в вопросах любовных царь был гораздо искушённее своей супруги, воспитанной по домостроевским канонам и ранее не покидавшей родного села.
Евдокия и Пётр олицетворяли собой столкновение двух миров: старой, патриархальной, боярской Руси с её окладистыми бородами, расшитыми кафтанами, почитанием икон и новой, устремлённой к Европе России — выбритой, надушённой и тяготеющей к иноземным обычаям.
Поначалу Пётр был разочарован выбором матери, однако, увидев невесту воочию, сменил гнев на милость: Евдокия оказалась писаной красавицей. Князь Б.И. Куракин, муж Ксении Лопухиной (сестры Евдокии), так описывал молодую царицу.
Куракин отмечает, что «любовь» между Петром и Евдокией «продолжалася разве токмо год», тем не менее за первые три года брака царица родила мужу троих сыновей. Александр и Павел умерли во младенчестве, выжил лишь старший — царевич Алексей, появившийся на свет в 1690-м.
О том, что первые годы совместной жизни Петра и Евдокии были относительно безоблачными, говорят их письма друг другу. В посланиях к супруге государь шутливо подписывался «Петрушкой», а царица именовала себя «Дунькой». Когда Пётр отбыл в очередное заграничное путешествие, Евдокия писала ему:
«Здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав. А я, при милости матушкиной, жива. Женишка твоя Дунька челом бьет».
Однако уже к 1692-му Пётр напрочь утратил интерес к супруге. Главную роль в этом сыграло посещение Немецкой слободы вместе с советником Францем Лефортом. Именно Лефорт представил государю Анну Монс — немку, чья красота и раскованность пленили царя. Анна, воспитанная в духе европейской вольности, являла собой полную противоположность скованной домостроевскими устоями Евдокии.
Выходя из опочивальни Монс, Петр едва стоял на ногах и жаловался Лефорту, что, в отличие от немки, законная жена его «лежит как бревно».
Пётр воспылал к Монс поистине безудержной страстью, та же благосклонно внимала его ухаживаниям, хотя ответных чувств к царю не питала нисколько.
В 1694 году не стало царицы Натальи Кирилловны. Пётр, находившийся тогда в Архангельске, немедленно прекратил какую-либо переписку с супругой, тем самым давая ей ясно понять — их союз близится к завершению.
Евдокия с малолетним Алексеем по-прежнему обретались в Кремле: Лопухину величали государыней, воздавали подобающие почести, однако её род неумолимо двигался к опале.
Возвысившиеся сразу после царской свадьбы, получившие весомые привилегии и высокие назначения, Лопухины бессовестно пользовались своим положением. Князь Куракин, хоть и состоял в родстве с этим семейством, оставил о них беспощадную характеристику:
В 1697 году Пётр I, затеявший основательную перетряску своего окружения, отправил в ссылку подальше от Москвы отца царицы Иллариона Лопухина, а также двух его братьев — Сергея и Василия. Вскоре после этого государь отбыл за границу в составе Великого посольства.
Уже из Лондона Пётр направил дяде, Льву Нарышкину, послание, где велел тому склонить царицу Евдокию к добровольному постригу. В этом деле Нарышкину надлежало заручиться поддержкой духовника государыни.
Однако все старания оказались тщетны. Евдокия наотрез воспротивилась монашеской участи. Свой отказ царица мотивировала необходимостью растить и оберегать малолетнего сына.
Двадцать пятого августа 1698 года Пётр вернулся в Россию и сразу отправился в Немецкую слободу, к своей возлюбленной Анне Монс. Разумеется, о столь недвусмысленном жесте государя царице тотчас донесли.
С законной супругой Пётр свиделся лишь спустя неделю после возвращения, и то не в её покоях, а в доме главы Почтового ведомства Андрея Виниуса.
Встреча выдалась крайне тягостной. Пётр вновь потребовал пострижения в монахини, Евдокия вновь ответила отказом.
В тот же день царица обратилась к патриарху Адриану, ища у него защиты и заступничества. Патриарх попробовал увещевать государя, но лишь навлёк на Евдокию ещё больший гнев.
Пётр пришёл в такую ярость, что подумывал казнить строптивую жену. Лишь вмешательство Лефорта, испугавшегося, что казнь царицы спровоцирует кровавую смуту, остановило монарха.
Спустя три недели в покои Евдокии ворвались гвардейцы и под стражей доставили её в Суздальско-Покровский монастырь. Там царицу насильно постригли в монахини, нарекши инокиней Еленой.
Гнев Петра на Евдокию был столь велик, что он не назначил из государственной казны никакого содержания для неё (меж тем как фаворитка Анна Монс получала огромные суммы). Пропитание инокини целиком легло на плечи её родичей. Евдокия с горечью писала родным:
«Здесь ничего нет: всё гнилое. Хоть я вам и прискушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйста, поите, да кормите, да одевайте, нищую».
При всей своей набожности и приверженности домостроевским порядкам, монашеская жизнь оказалась Евдокии не по нраву: уже спустя полгода она стала жить в монастыре скорее как мирянка, пренебрегая постами и не посещая всех положенных служб.
Более того, в 1709 году сорокалетняя царица увлеклась майором Степаном Глебовым, который приехал в Суздаль для вербовки новобранцев в армию. Познакомил Евдокию с Глебовым её же духовник, Фёдор Пустынный.
Их связь длилась несколько лет. В 1716-м сын Евдокии, царевич Алексей, которого Пётр настойчиво принуждал к пострижению в монахи по примеру матери, бежал за границу и вступил там в переговоры с недругами российского государя.
На этом, крайне опасном для Евдокии фоне, при дворе поползли тревожные слухи: поговаривали, что в Суздале майор Глебов «согрел одинокую царицу», лишённую монаршей милости.
К тому времени Пётр Алексеевич уже давно жил с Анной Монс, однако, проведав о неверности законной супруги, пришёл в неистовство. Государь вообще не выносил измен, хотя сам позволял себе вольности сверх всякой меры.
По высочайшему повелению капитан-исправник Скорняков-Писарев учинил в Суздале доскональное расследование. Вскрылось, что Евдокию в монастыре величали отнюдь не «инокиней Еленой», а «нашей великой государыней». К тому же во время всех служб неизменно поминали Алексея, и не иначе как наследником престола.
Монахини Каптелина и Мартемьяна показали следователям, что Глебов захаживал к «инокине Елене» беспрестанно, а сестёр в такие минуты немедленно выпроваживали — «отсылали телогреи клеить к себе в кельи, или выхаживали вон».
При обыске в жилище Степана Глебова нашли любовные письма Евдокии, полные отчаянной нежности:
14 февраля 1718 года Писарев объявил царице и майору Глебову об аресте. В Москву их везли порознь, дабы «не могли сговориться».
20 февраля в застенках Преображенского приказа состоялась очная ставка Евдокии и Степана. Оба сознались в прелюбодеянии. Глебову вдобавок вменили «бесчестные укоризны, касающиеся знаемой высокой персоны Его царского величества, и к возмущению против Его величества народа».
Последнее обвинение не оставляло Глебову ни единого шанса на спасение.
Разгневанный Пётр применил к майору полный арсенал пыток. Глебова подвергли дыбе, жгли калёным углём, сажали на доску, утыканную острыми гвоздями. При этом Степан брал всю вину на себя, хотя улик против Евдокии имелось предостаточно.
16 марта 1718 года Степана Глебова казнили на Красной площади в Москве. По приказу Петра майора посадили на кол. В таком положении несчастный провёл четырнадцать часов, не проронив ни звука. Стойкость этого человека поразила многих москвичей.
Существуют свидетельства, что Евдокию привезли к месту казни и заставили смотреть на мучения Глебова, не отворачиваясь. Когда царица закрывала глаза, солдат их ей открывал.
Казнь Глебова послужила сигналом к расправе над родом Лопухиных и всеми, кто сочувствовал опальной царице.
За попустительство греху казнили многих суздальских священников, монахов и монахинь.
Не избежала наказания и сама Евдокия. По повелению Петра бывшую государыню высекли кнутом в присутствии нескольких десятков членов церковного Собора.
26 июня 1718 года Евдокия Фёдоровна получила страшную весть — в Петропавловской крепости в Петербурге погиб её единственный сын, царевич Алексей. Официально объявили, что царевич скончался «от удара». Однако в народе тотчас поползли слухи, что Алексея подвергли пыткам, и будто бы сам государь принимал в расправе непосредственное участие.
В декабре 1718 года судьба нанесла Евдокии ещё один удар — её брат Абрам Лопухин, обвинённый в государственной измене, сложил голову на плахе.
В начале 1719-го бывшую царицу тайно переправили в Ладожский Успенский монастырь, где она провела семь долгих лет — вплоть до кончины императора.
При Екатерине I участь Евдокии сделалась ещё горше: её заточили в Шлиссельбургскую крепость, где она содержалась как государственная преступница. В официальных бумагах опальную царицу именовали не иначе как «известная особа» — своего рода русский вариант узника в железной маске.
Опасения новой императрицы были вполне объяснимы: она, в прошлом латышская крестьянка Марта Скавронская, бывшая метресса Петра, отлично понимала, что права Евдокии на престол ничуть не меньше её собственных.
Триумфальное возвращение Евдокии Фёдоровны свершилось в мае 1727 года, когда на российский престол взошёл её одиннадцатилетний внук Пётр II — сын несчастного царевича Алексея и немецкой принцессы Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской.
В Москве Евдокия обосновалась в Лопухинских палатах Новодевичьего монастыря. Верховный тайный совет распорядился уничтожить все документы, порочащие честь и достоинство государыни. Более того, совет отменил петровский указ о праве монарха назначать наследника по своему усмотрению, восстановив традиционный порядок престолонаследия.
Евдокия Фёдоровна обзавелась собственным двором с многочисленной прислугой, фрейлинами и духовниками. Первоначально ей назначили годовое содержание в 4500 рублей, но вскоре Пётр II увеличил эту сумму до баснословных 60 тысяч рублей.
Вникать в государственные дела Евдокия Фёдоровна не стремилась. Она просто с упоением вкушала радости бытия, словно возмещая годы унижений, нищеты и полного бесправия.
Когда четырнадцатилетний Пётр II неожиданно скончался, Евдокия Фёдоровна письменно отреклась от каких-либо притязаний на корону перед Верховным тайным советом. В череде последующих дворцовых переворотов она уже не участвовала, довольствуясь тем, что её наконец-то оставили в покое.
27 августа 1731 года бывшая царица тихо отошла в вечность в Москве на шестьдесят третьем году жизни. Перед кончиной она промолвила фразу, словно подводящую черту под её земным путем:
«Бог дал мне познать истинную цену величия и счастья земного».
И цена эта, заплаченная Евдокией, оказалась чудовищно высока…
