Он стоял на коленях в Йоркском соборе в сентябре 1483 года, и тяжёлый рыцарский меч коснулся его плеча. Церемония была долгой, торжественной, и каждый из присутствующих понимал, что король Ричард III оказывает своему незаконнорожденному сыну честь, какую иные законные наследники получают далеко не всегда.
Джону было тогда около пятнадцати, может быть, шестнадцати — точного возраста никто не записал, потому что бастардам редко вели счёт годам, словно их детство не стоило даже чернил.
Рядом с ним, чуть впереди, принимал присягу его единокровный брат Эдуард Миддлгемский — хрупкий, бледный мальчик, которого только что провозгласили принцем Уэльским и который кашлял даже летом, вызывая у отца тоску, а у врачей — бессильные пожимания плечами.
Джон поднялся с колен рыцарем, и никто в том зале не сомневался: король любит этого парня. Не так, как законного наследника — того берегли, того лелеяли, того называли «наша единственная надежда» и молились за его здоровье по всем монастырям Англии. Но Джона отец замечал, разговаривал с ним, доверял ему, и это в то время дорогого стоило для мальчика, чья колыбель стояла в углу, подальше от королевского огня.
Мальчик из Понтефракта
Джон родился примерно в 1468 году, хотя никто не знает ни точного дня, ни месяца, ни даже года — историки спорят до сих пор, перебирая пожелтевшие свитки и находя только косвенные намёки. Имени его матери история не сохранила; быть может, это была простая служанка из замка Понтефракт, быть может, достойная женщина, как осторожно обмолвился однажды Ричард III о матери своей другой незаконнорожденной дочери Кэтрин.
А может — и это самое вероятное — Джон был плодом юношеской страсти, которую герцог Глостерский испытал лет в шестнадцать, во время своей первой самостоятельной поездки по восточным графствам.
В официальных бумагах его называли по-разному, но чаще всего — «Джон де Понтфрейт Бастард», потому что Понтфрейт, или Понтефракт, была той суровой йоркширской крепостью, где Ричард часто бывал и где, по всей видимости, мальчик провёл свои первые годы среди серых камней и холодных сквозняков.
Однако в королевском патенте от 11 марта 1485 года, который сохранился до наших дней, отец назвал его иначе — «нашим дорогим незаконнорожденным сыном, Джоном Глостерским», и это обращение звучало почти нежно, почти по-человечески, что для Ричарда III, человека сурового и не склонного к сантиментам, было редкостью.
Ричард не стыдился бастарда, не прятал его в тени, не отправлял в монастырь, как делали многие его современники. Он открыто признавал Джона, давал ему титулы, доверял важнейшие посты и, кажется, искренне верил, что из этого мальчика вырастет опора династии.
Капитан Кале
Джону было около семнадцати лет, когда отец назначил его капитаном Кале. Кале для англичан— это не просто портовый город, это ключ к Франции, ворота, через которые Англия смотрела на континент. Доверить эту крепость юноше мог только тот, кто безгранично верил в его способности и не боялся завистливых шепотков за спиной. «Быстрота ума, ловкость тела и склонность ко всему доброму подают нам великую надежду на его добрую службу в будущем», — писал Ричард в том самом патенте, и в этих словах чувствуется не только королевское благоволение, но и отцовская гордость.
В ноябре 1484 года Джон уже был в Кале, и архивные счета Кентерберийского собора доносят до нас трогательные подробности: ему слали вино и белый хлеб, причём в документах значилось «для лорда-бастарда», что означало, что даже писцы признавали его достоинство. Он был молод, он был полон сил, он был любимцем отца и надеждой йоркистской партии. Ему казалось, что вся жизнь у него впереди — долгая, славная, полная побед. Всё это продлилось меньше года.
Крушение
Двадцать второго августа 1485 года на поле Босворт сошлись две армии. К вечеру того дня Ричард III, окружённый врагами и преданный теми, кому доверял, погиб в последней отчаянной атаке — его корону нашли в терновом кусте и надели на голову Генриха Тюдора. Что чувствовал Джон, когда весть долетела до Кале, представить себе трудно. Его отца, его покровителя, его единственную опору убили. На троне сидел узурпатор, который уже подсчитывал, кто из йоркистов ещё опасен. Джона отстранили от должности почти сразу.
Но Генрих VII не стал его казнить. Первого марта 1486 года новый король даровал Джону ежегодную ренту в двадцать фунтов — подачку, которую бросают тому, кого не боятся. Генрих, видимо, решил, что незаконнорожденный сын Ричарда не соперник, что его никто не посадит на трон из-за отсутствия прав. Генрих ошибался.
Тюремная тишина
Следующее известие о Джоне приходит из уст Перкина Уорбека — того самого самозванца, который выдавал себя за одного из принцев Тауэра. В своей исповеди после пленения Уорбек обронил странную фразу: когда в 1491 году он только начинал свою авантюру, «внебрачный сын короля Ричарда уже находился в руках короля Англии».
«В руках» — значит, в тюрьме. Значит, Генрих VII всё-таки испугался, что Джон может стать знаменем для новых мятежей. Джона бросили в Тауэр и держали там — год, два, три, четыре — без суда, без приговора, без даже официального объявления причины. Просто исчез человек, и никто не смел спросить о нём.
В 1499 году в Англии случилась большая «уборка» остатков дома Йорков. Казнили Перкина Уорбека, казнили Эдуарда Уорика, последнего законного Плантагенета по мужской линии. А что же Джон? Джордж Бак, историк семнадцатого века, писавший в защиту Ричарда III, сообщает:
«В то время, когда эти несчастные господа пострадали, был тайно убран и незаконный сын короля Ричарда III, которого до этого долго держали в тюрьме».
Слово «тайно» здесь ключевое — никаких других записей о смерти Джона не сохранилось. Его убрали, как ненужную вещь, без суда, без объявления, без могилы.
Что осталось после него?
Ни портрета, ни могилы, ни даже точной даты рождения. Только несколько строк в королевских патентах, сухое упоминание в исповеди врага и смутное воспоминание у историка, жившего через сто лет после его смерти.
