— Три тысячи… шесть… семь с половиной… — Антон считал купюры, раскладывая их по достоинству на кухонном столе.
Квитанция за аренду лежала рядом, белела суммой в тридцать пять тысяч. До зарплаты оставалось две недели. В холодильнике — пакет молока и остатки вчерашней гречки. Антон откинулся на спинку стула, потёр виски. За окном однокомнатной квартиры на Войковской мигала вывеска круглосуточного магазина.
Он достал телефон, открыл фотографии. Вот мать на даче у подруги — улыбается, держит в руках корзину с яблоками. А вот бабушкина квартира — просторная кухня, две комнаты с высокими потолками. Антон помнил, как в детстве бегал по длинному коридору, как бабушка Лена пекла пироги с капустой.
Сейчас там живёт мать. Одна. В двух комнатах.
Антон сжал телефон. Впервые мысль прозвучала так отчётливо: это несправедливо. Просто несправедливо.
Марина Павловна Воронова проснулась, как всегда, в половине шестого. Привычка, выработанная годами. Сначала — таблетки матери, потом завтрак, потом уборка. Елены Сергеевны не стало три года назад, но распорядок остался.
Квартиру на Профсоюзной Марина купила двадцать лет назад. Взяла ипотеку, когда Антону исполнилось десять. Тогда казалось — справится. Муж ушёл годом раньше, оставив сына и долги по кредитам.
— Мариш, ты с ума сошла? — говорила тогда подруга Вера. — Одна, с ребёнком, да ещё ипотека!
— Справлюсь, — отвечала Марина. — Мама в коммуналке больше не выдержит.
Марина работала бухгалтером в двух фирмах, бралась за любые подработки. Одна из комнат предназначалась матери — Елена Сергеевна жила в коммуналке, делила кухню с тремя семьями.
Переезд состоялся через пять лет. К тому времени у Елены Сергеевны начались первые признаки деменции.
— Мариночка, а где мой Серёжа? — спрашивала она про мужа, умершего десять лет назад.
— Мама, папы давно нет…
— Как нет? А кто же меня домой отвезёт?
— Я отвезу, мам. Я твоя дочь, Марина.
Перевезла мать к себе, продала комнату в коммуналке — деньги ушли на лечение.
Следующие десять лет Марина Павловна провела между работой и уходом за матерью. Антон к тому времени женился, развёлся, связался с Оксаной. Навещал мать с бабушкой раз в месяц, иногда реже. Помогать не предлагал — у самого проблем хватало.
— Мам, я сегодня не смогу приехать, — звучал в трубке его голос. — Работа, сама понимаешь.
— Понимаю, — отвечала Марина, глядя на мать, которая пыталась надеть кофту задом наперёд.
— Бабушке привет передай.
— Передам.
Елена Сергеевна у мер ла тихо, во сне. Последние её слова были:
— Мариночка, не сердись на меня. Я тебе всю жизнь испортила.
— Что ты, мамочка, — Марина гладила её по худенькой руке. — Ты моя самая любимая.
Марина осталась в квартире одна. Первый год не могла заставить себя убрать мамины вещи. Потом начала потихоньку разбирать — оставляла только самое дорогое. Платок с розами. Фотоальбом. Любимую чашку.
Квартира стала для неё больше чем жильём. Каждый угол хранил воспоминания: вот здесь они с мамой обычно пили чай, там стояла ёлка в последний Новый год, а у окна — кресло, где Елена Сергеевна любила вязать.
— Опять каша? — Оксана заглянула в кастрюлю.
Антон молча накладывал гречку в тарелку. Третий день подряд. Оксана работала продавцом в бутике, получала меньше его, но тратила больше. Новое платье, косметика, маникюр — всё это она считала необходимостью.
— Может, к твоей матери сходим? — предложила Оксана. — Она же готовит нормально.
— Она работает допоздна.
— В субботу тоже?
Антон пожал плечами. В последний раз он был у матери месяца два назад. Забежал на полчаса, выпил чаю, взял три тысячи в долг. До сих пор не вернул.
— Знаешь, — Оксана села напротив, — мы столько платим за эту дыру. А у твоей матери целая квартира. И комната пустует.
— Это бабушкина комната.
— Бабушки три года как нет.
Антон отложил ложку. В висках начинало пульсировать.
— Ну что ты как маленький? — Оксана наклонилась ближе. — Мы бы сэкономили кучу денег. И матери веселее было бы.
— Она не согласится.
— А ты спрашивал?
Антон молчал. Оксана права — он не спрашивал. Боялся отказа. Но сейчас, глядя на опостылевшие жёлтые обои съёмной квартиры, он чувствовал, как страх сменяется злостью. Почему мать живёт одна в двух комнатах, когда он ютится в однушке? Разве бабушка не хотела бы, чтобы внуку было где жить?
— Я поговорю с ней, — сказал он.
Оксана улыбнулась и потянулась за его рукой.
— Вот и молодец. В конце концов, ты её сын. Имеешь право.
Слово «право» осело где-то внутри, превращаясь в уверенность. Да, он имеет право. Он единственный сын. Бабушка его любила. Это несправедливо, что мать распоряжается квартирой единолично.
Марина Павловна открыла дверь и замерла. Антон стоял на пороге с букетом хризантем — дешёвых, из перехода.
— Привет, мам.
— Привет. Что-то случилось?
— Нет, просто решил зайти. Можно?
Она отступила в сторону. Антон прошёл на кухню, огляделся. Всё по-прежнему: белые занавески, герань на подоконнике, бабушкин сервиз в серванте.
— Чай будешь? — спросила Марина Павловна.
— Давай.
Она поставила чайник, достала печенье. Антон сидел, теребил край скатерти. Как начать разговор? Он репетировал по дороге, но сейчас все слова казались неправильными.
— Как Оксана? — спросила мать.
— Нормально. Работает.
— А ты?
— Тоже работаю. Устаю очень.
Марина Павловна кивнула, разливая чай. Села напротив, посмотрела внимательно. Антон знал этот взгляд — мать всегда так смотрела, когда чувствовала подвох.
— Мам, — он откашлялся, — я тут подумал… Ты же одна живёшь.
— Живу.
— И комната бабушкина пустует.
Марина Павловна поставила чашку на блюдце. Звук получился громким, резким.
— К чему ты клонишь?
— Мы с Оксаной снимаем квартиру. Дорого очень. А тут место есть…
— Ты хочешь переехать ко мне?
— Не к тебе. В бабушкину комнату. Мы бы не мешали.
Марина Павловна встала, отошла к окну. Долго молчала, глядя во двор.
— Антон, это моя квартира.
— Знаю. Но бабушка…
— Что бабушка?
— Она меня любила. Хотела бы, чтобы у меня был дом.
Марина Павловна резко обернулась.
— Дом? Ты хочешь готовый дом? А работать для этого не пробовал?
— Я работаю!
— И что? Другие люди покупают квартиры, берут ипотеку. А ты хочешь готовое.
— Это несправедливо! — Антон тоже встал. — Ты одна в двух комнатах, а я…
— А ты что? Что ты сделал для этой квартиры? Напомни мне.
Они стояли друг против друга. Марина Павловна — прямая, собранная, с горящими от гнева глазами. Антон — сутулый, растерянный, но упрямый.
— Я твой сын.
— И это даёт тебе право требовать?
— Бабушка хотела бы…
— Не смей говорить за неё!
Марина Павловна прошла в комнату, открыла секретер. Достала папку, потрёпанную, с выцветшей надписью «Квартира». Вернулась на кухню, высыпала содержимое на стол.
— Смотри. Это договор ипотеки. Пятнадцать лет выплат. Видишь сумму?
Антон молчал.
— А это — чеки за лекарства. Последние три года бабушкиной жизни. Памперсы для взрослых — знаешь, сколько стоят? Сиделка, когда я на работе. Специальное питание. Уколы.
Она выкладывала бумаги одну за другой. Квитанции, рецепты, справки.
— Вот расписание. Шесть утра — подъём, обтирание, завтрак. Потом таблетки — десять наименований. В обед — снова процедуры. Вечером — уколы. Ночью вставала по три-четыре раза. Помнишь, сколько раз ты предложил помочь?
Антон отвернулся.
— Ни разу, — продолжила Марина. — Ты приходил на полчаса, пил чай и уходил. Говорил — дела, работа, устал.
— Я не умею ухаживать за больными…
— А я умела? Я училась. Потому что надо было. Потому что это моя мать.
Марина собрала бумаги обратно в папку.
— Знаешь, почему я не продала эту квартиру после маминой смерти? Не переехала в однушку, как советовали подруги?
Антон покачал головой.
— Потому что это не просто квартира. Это десять лет моей жизни без отпусков, без выходных, без личного времени. Это мамины последние годы — трудные, больные, но её. Это память.
Она села, вдруг осунувшись, постаревшая.
— Я не держу тебя за чужого, Антон. Ты мой сын, я тебя люблю. Но любовь — это не повод для манипуляций. Ты взрослый мужчина. Тебе тридцать лет. Пора самому строить свою жизнь.
Антон сидел, уставившись в пустую чашку. В горле стоял ком. Хотелось оправдаться, объяснить, что он не плохой сын, просто обстоятельства… Но слова не шли.
— Я не знал, — наконец выдавил он.
— Не знал или не хотел знать?
Вопрос повис в воздухе. Антон вспомнил, как мать звонила, просила приехать, помочь. Как он отвечал: завтра, на следующей неделе, после зарплаты. Как потом забывал перезвонить.
— Прости, — сказал он.
Марина кивнула.
— Я могу тебе помочь, — сказала она после паузы. — Дать денег на депозит, если найдёте нормальную квартиру. Но жить здесь… Нет, Антон. Это мой дом. Мой и мамин.
— Я понимаю.
— Понимаешь?
Антон поднял голову, посмотрел матери в глаза.
— Да. Кажется, впервые понимаю.
Он встал, подошёл к матери, неловко обнял. Марина напряглась, потом расслабилась, погладила сына по спине.
— Иди. Оксана ждёт.
— Мам…
— Иди. И подумай о том, что я сказала.
Антон кивнул. У двери обернулся.
— Можно я буду приходить? Просто так?
Марина Павловна улыбнулась — устало, но тепло.
— Конечно. Ты всегда был здесь желанным гостем. Просто раньше не замечал.
Прошло полгода. Антон устроился на вторую работу — подрабатывал по вечерам в службе доставки. Оксана ворчала, но он был непреклонен. Откладывал половину заработка, вёл таблицу расходов. Через три месяца Оксана ушла — нашла мужчину постарше, с квартирой.
Антон переехал в комнату поближе к работе. Без Оксаны оказалось проще копить. По выходным он приезжал к матери — не за деньгами, просто поговорить. Помогал с уборкой, чинил текущий кран, перебирал старые вещи.
— Антош, ты бы отдохнул, — говорила мать. — Выходной всё-таки.
— Мам, мне не трудно. Давай лучше антресоли разберём, сколько можно откладывать.
Марина Павловна по-прежнему жила одна. По утрам поливала герань, по вечерам читала в бабушкином кресле. Иногда заходила в ту комнату, садилась на кровать, гладила покрывало.
В ящике секретера лежал конверт — Марина откладывала деньги для сына. На первый взнос за ипотеку. Но говорить об этом было рано. Пусть сначала научится сам стоять на ногах. Пусть поймёт цену собственного дома.
А квартира на Профсоюзной хранила память о двух поколениях женщин и одном мужчине, который учился быть взрослым. В её стенах жила история семьи — трудная, болезненная, но настоящая. И Марина Павловна была её хранительницей — до времени, пока не придёт тот, кто заслужит право на эту память не родством, а поступками.
Настоящий дом не даётся в наследство. Он строится — день за днём, год за годом. Кирпичик за кирпичиком. И Антон, кажется, начал понимать эту простую истину.
