— Маме нужно срочно делать ремонт на даче! Доставай свою заначку! Мне плевать, что ты копила на лечение зубов! Зубы подождут, а мама не может жить в сарае! Быстро переводи деньги ей на карту, или я разнесу здесь всё к чертям! Ты эгоистка, которая думает только о себе! — требовал муж, нависая над Алиной, которая сидела на кухонном стуле, прижимая к опухшей щеке холодную бутылку с водой.
Сергей тряс перед её носом белым плотным конвертом, который только что выудил из глубины шкафа, из коробки с зимней обувью. Алина прятала его там не от хорошей жизни, а потому что знала: если деньги будут лежать на карте или на видном месте, они испарятся. Муж найдет тысячу причин, почему они нужны ему именно сейчас, а не ей потом.
— Сережа, отдай, пожалуйста, — глухо простонала Алина. Говорить было больно. Во рту, в районе нижней челюсти, пульсировал нарыв, отдавая тупыми ударами в висок. Обезболивающее, выпитое час назад, почти перестало действовать. — Мне завтра утром к хирургу. Ты же видишь, меня раздуло. Это на имплантацию и костную пластику, я полгода собирала.
— Вижу, что ты рожу скорчила, чтобы меня разжалобить! — рявкнул он, вытряхивая содержимое конверта на кухонный стол. — Подумаешь, зубик поболел! Пополощешь содой с солью и все пройдет. А у матери веранда покосилась! Там доски гнилые, она вчера звонила, чуть ногу не подвернула. Ей мастера надо нанимать, материалы закупать, пока сезон и погода сухая стоит.
Алина с ужасом смотрела, как его пальцы жадно перебирали пятитысячные купюры. Сто двадцать тысяч рублей. Каждая бумажка в этой стопке была её отказом от чего-то: от нового платья, от лишней чашки кофе, от такси в дождь. Она знала, что с зубами тянуть нельзя, иначе потом лечение обойдется в цену подержанной иномарки. Но Сергей смотрел на эти деньги не как на здоровье жены, а как на ресурс, который по какому-то недоразумению простаивает без дела.
— Сережа, это не твои деньги, — попыталась она воззвать к его разуму, хотя понимала, что это бесполезно. — Ты за полгода в этот дом ни копейки не принес. Ты сидишь на диване и ищешь «себя», пока я пашу на двух ставках. Отдай конверт. Мамина веранда может подождать, она там не живет круглый год, а только чаи гоняет по выходным.
— А, вот мы как заговорили! — Сергей злобно прищурился, и его лицо перекосило от негодования. — Куском хлеба меня попрекаешь? Я вообще-то работу ищу, достойную моего уровня, а не абы что, чтобы горбатиться за копейки, как ты. А ты, значит, крысятничаешь? От мужа деньги прячешь? У нас в семье бюджет общий, забыла?
— Общий? — горько усмехнулась Алина, и от этого движения боль прострелила челюсть так, что у неё потемнело в глазах. — Общий — это когда оба вкладывают. А когда один кладет, а второй только берет — это воровство. Сергей, у меня флюс начинается, мне, возможно, резать десну будут. Ты понимаешь, что это здоровье? Какая, к черту, веранда?
Сергей прошелся по тесной кухне, нервно постукивая пачкой денег по ладони. Он выглядел как хозяин положения, хотя был одет в растянутые домашние штаны, которые Алина купила ему три года назад. Ему было абсолютно плевать на её аргументы. В его голове уже нарисовалась идеальная картинка: он, щедрый и заботливый сын, приезжает к маме, дает денег и спасает её дачный сезон. Он будет героем. Спасителем. А жена… жена перебьется.
— Ты свою пасть не раззевай на святое, — грубо оборвал он её попытку встать. — Мама — это мама. Она меня вырастила. А ты кто? Сегодня жена, завтра нет. Зубы у неё болят… Вырви его просто, дешевле выйдет. За три тысячи тебе любой коновал в районной поликлинике его клещами дернет, и проблема решена. А ты хочешь тут шиковать, импланты ставить, керамику лепить, пока моя мать по гнилым доскам ходит?
Алина смотрела на него и не узнавала. Где был тот парень, за которого она выходила замуж? Тот, кто когда-то носил её на руках и дарил цветы? Сейчас перед ней стоял чужой, злобный и завистливый мужик, готовый вырвать у неё изо рта последний кусок, лишь бы угодить своей мамочке и потешить своё самолюбие. И ведь свекровь, Ольга Николаевна, даже не просила денег у них напрямую, она просто привыкла жалобно ныть по телефону, как ей тяжело живется. А Сергей, как дрессированный пёс, тут же бросался исполнять любые капризы, но только исключительно за счет Алины.
— Я не дам тебе эти деньги, — сказала Алина, поднимаясь со стула. Ноги дрожали от слабости и напряжения. — Положи деньги на стол, Сергей. Это на операцию.
— А кто тебя спрашивать будет? — ухмыльнулся он, делая шаг назад и пряча деньги за спину. — Они уже у меня. Считай, что это твой вклад в семейное благополучие. Или ты хочешь, чтобы моя мама ноги переломала? Ты смерти ей желаешь, да? Ненавидишь её, признайся!
— Я ненавижу твою лень и наглость, — тихо ответила Алина и сделала шаг к нему, протягивая руку. — Верни.
— Размечталась, — фыркнул он. — Сейчас я позвоню маме и обрадую её. А ты сиди и жуй свой анальгин.
Он развернулся, собираясь выйти из кухни с её накоплениями, всем своим видом показывая, что разговор окончен и её мнение здесь весит меньше, чем пустой фантик от конфеты. Алина поняла, что словами его не остановить. Боль в зубе стала невыносимой, но обида жгла еще сильнее.
— Стой! Куда пошёл?! — Алина, забыв о пульсирующей боли, рванулась вперёд и вцепилась в рукав его застиранной толстовки. В её глазах стояли слёзы не от сентиментальности, а от бессильной ярости и страха остаться один на один со своей болезнью без копейки в кармане. — Это мои деньги! Я их заработала! Отдай немедленно!
Сергей дернулся, пытаясь стряхнуть её руку, как назойливое насекомое, но Алина держала крепко, вцепившись пальцами в плотную ткань так, что побелели костяшки. Она понимала: если он сейчас выйдет из кухни с этой пачкой, она их больше никогда не увидит. Они растворятся в строительном рынке, в карманах его матери, в его собственных мелких «хотелках», пока он будет ехать до дачи.
— Ты совсем берега попутала? — прошипел он ей прямо в лицо, обдавая запахом несвежего кофе и табака. — На мужа кидаешься? Руки распускаешь? Я тебя сейчас успокою быстро!
Он не стал церемониться. Резким, грубым движением Сергей перехватил её тонкое запястье своей широкой ладонью и с силой выкрутил руку назад, заставляя Алину согнуться пополам. В плече хрустнуло, острая боль пронзила руку, на мгновение заглушая даже зубную боль. Алина вскрикнула и инстинктивно разжала пальцы, выпуская его рукав.
— Не трогай меня! — крикнула она, пытаясь вырваться, но муж держал крепко, с наслаждением ощущая своё физическое превосходство.
— Это ты меня не трогай! — рявкнул он и с силой толкнул её от себя.
Алина не удержалась на ногах и отлетела к холодильнику, больно ударившись плечом и бедром о его металлический бок. Она сползла на пол, глотая воздух, а из глаз брызнули слёзы. Сергей даже не посмотрел, не ушиблась ли она. Он брезгливо отряхнул рукав, будто прикосновение жены его испачкало, и демонстративно, глядя ей прямо в глаза, сунул пачку пятитысячных купюр в глубокий карман спортивных штанов. Похлопал по карману ладонью, проверяя надежность, и достал телефон.
На его лице тут же произошла пугающая метаморфоза: злобный оскал и презрение уступили место приторно-сладкой, заискивающей улыбке любящего сына. Он нажал на вызов и включил громкую связь, чтобы Алина слышала каждое слово. Это была часть наказания — показать ей, кто здесь на самом деле важен.
— Алло, мамуль? Привет, родная! — громко, нарочито бодро заговорил он, расхаживая по кухне мимо сидящей на полу жены. — Да, я по поводу веранды. Всё, мамуль, вытирай слёзы. Вопрос решён. Да, я нашёл средства. Полностью всю сумму.
Алина попыталась что-то сказать, прохрипеть, что это ложь, что деньги украдены у неё, но Сергей, заметив её движение, замахнулся на неё ногой — не ударил, только припугнул, заставив вжаться в угол между стеной и холодильником.
— Сереженька! — раздался из динамика восторженный голос Ольги Николаевны. — Да ты ж мой золотой! Откуда деньги-то? У вас же вроде трудно было, Алинка всё жаловалась, что зарплату задерживают…
— Ой, мам, ну что ты Алину слушаешь? Она вечно прибедняется, натура у неё такая, — хохотнул Сергей, подмигивая жене. — Я подсуетился, заработал. Сын сказал — сын сделал. Я же не могу допустить, чтобы моя мама в разрухе жила. Так что звони бригадиру, пусть везут вагонку, утеплитель, всё что надо. Я сегодня приеду и всё оплачу. Налом.
— Господи, спасибо тебе, сынок! Вот повезло мне с тобой! А Алина что говорит? Не ругается? — для проформы спросила свекровь, хотя голос её сочился довольством.
— А что она скажет? — Сергей посмотрел на Алину с нескрываемым презрением. — Она только рада. Понимает же, что семья — это главное. Мама у нас одна. Она тебе привет передает, просто говорить не может, зубы лечит… народными средствами.
Он сбросил вызов, так и не дав матери возможности услышать настоящий голос невестки. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Алины. Сергей убрал телефон и победно посмотрел на жену сверху вниз.
— Слышала? Мама плачет от счастья. А ты? Сидишь тут, как побитая собака, и жалеешь бумажки. Стыдно должно быть, Алина. У человека мечта сбывается, старость, может, спокойная будет на этой веранде, а ты всё о своей челюсти думаешь.
— Это подлость, Сергей… — прошептала она, держась за ушибленное плечо. — Ты украл у меня здоровье. Ты понимаешь, что мне нечем платить врачу?
— В семье воровства не бывает, запомни это раз и навсегда, тупая ты курица, — отрезал он, направляясь в коридор. — Я взял то, что лежит в моем доме. Раз нашла такие деньги, значит, не бедствуешь. А если ты крысила их от меня втихаря — значит, сама виновата. Это тебе урок будет: нечего от мужа секреты иметь.
— Я копила их полгода… отказывала себе во всём… — голос Алины сорвался на крик отчаяния.
— Значит, плохо отказывала! — крикнул он уже из коридора, начиная греметь ключами. — Скажи спасибо, что я вообще с тобой живу такой жадной и мелочной. Другой бы давно ушёл к нормальной бабе, которая семью мужа уважает, а не только свою шкуру спасает. Вставай давай, не позорься, артистка погорелого театра. Я собираюсь.
Алина слышала, как он начал скидывать вещи в сумку. Он не просто уходил отвезти деньги — он собирался устроить показательное выступление перед мамой, оставив жену одну разгребать последствия его «щедрости». Боль в зубе стала нестерпимой, отдавая в ухо и висок, но душевная боль от предательства и унижения оказалась куда страшнее физической.
Сергей метался по спальне, выдергивая из шкафа свои лучшие вещи. Он хотел предстать перед матерью и рабочими не в домашнем трико, а в образе успешного человека, решающего проблемы. Алина стояла в дверном проеме, придерживая рукой ноющую щеку, и с ужасом наблюдала за этим парадом тщеславия. Она видела, как он надевает выглаженную ею рубашку, как брызгает на себя дорогим парфюмом, который она подарила ему на годовщину — годовщину, про которую он сам тогда благополучно забыл.
— Ты действительно это сделаешь? — спросила она, и голос её дрожал от бессилия. — Ты заберешь у меня всё и уедешь строить веранду, зная, что я корчусь от боли? Сережа, очнись. Ты же не звере. Мы семья.
Сергей резко обернулся, застегивая пуговицы на манжетах. Его лицо выражало крайнюю степень раздражения, будто к нему пристал назойливый попрошайка на вокзале.
— Опять ты за своё? «Я, я, я». Да сколько можно якать? — он картинно закатил глаза. — Ты хоть раз подумала о том, каково мне? Я, здоровый мужик, полгода не могу найти нормальное место, переживаю, ночей не сплю, думаю, как нас обеспечить в будущем. А ты вместо поддержки только пилишь и нычки делаешь. Знаешь, как это унизительно — знать, что твоя жена крысит деньги, пока у мужа временные трудности?
— Временные? — Алина горько усмехнулась, чувствуя вкус крови во рту. — Ты полгода лежишь на диване и играешь в танчики. Ты отказался от трех вакансий, потому что там «начальник дурак» или «ехать далеко». А я пашу с утра до ночи, чтобы мы могли ипотеку платить и продукты покупать. И эти деньги — это моя единственная надежда не остаться без зубов в тридцать лет.
— Ой, не надо преувеличивать! — отмахнулся он, подходя к зеркалу и любуясь своим отражением. — Ипотека, продукты… Это бытовуха. Мелочи. А вот отношения с родителями — это фундамент. Если я сейчас не помогу матери, я себя уважать перестану. А если я себя уважать не буду, то какой я тогда глава семьи?
— Глава семьи? — Алина шагнула в комнату. — Глава семьи приносит мамонта, а не ворует его у жены. Ты не вложил в этот конверт ни рубля. Ты даже не знаешь, сколько стоит хлеб в магазине, потому что я всё тащу на себе.
Сергей побагровел. Он ненавидел, когда ему тыкали носом в его несостоятельность. Он схватил с тумбочки расческу и швырнул её на кровать.
— Да я для тебя всё делаю! — заорал он, брызгая слюной. — Кто тебе полку в ванной прибил? Я! Кто машину твою в сервис гонял полгода назад? Я! Я домом занимаюсь, уютом, атмосферу создаю, пока ты на своих работах пропадаешь. А ты всё деньгами меряешь. Меркантильная, мелочная баба. Тебе лишь бы копейку зажать. Да с тобой жить невозможно, ты же душишь меня своим контролем!
— Я тебя душу? — Алина почувствовала, как по щекам снова покатились слёзы. — Я просто прошу не забирать деньги на операцию! У меня температура поднимается, Сергей. Мне плохо. Оставь хотя бы половину. Пожалуйста.
Муж посмотрел на неё холодным, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, только холодный расчет и брезгливость. Он похлопал себя по карману, где лежал пухлый конверт.
— Нет. Там ровно столько, сколько нужно на материалы и работу бригады. Я уже посчитал. Если я сейчас начну дербанить сумму, маме не хватит на крышу. Ты хочешь, чтобы у неё крыша текла? Чтобы она осенью под дождем сидела?
— Я хочу, чтобы у меня лицо не перекосило от воспаления! — закричала Алина, теряя самообладание.
— Перебьёшься, — жестко отрезал он. — Займешь у кого-нибудь. У подружек своих, у родителей. Они тебе не откажут. А у меня кроме матери никого нет, кто меня понимает. И вообще, скажи спасибо, что я с тобой вожусь. Другой бы на моем месте давно нашел себе молодую, без проблем с зубами и с нормальным характером. А я терплю. Живу с тобой, не гуляю, домой прихожу. А благодарности — ноль.
Он схватил спортивную сумку, в которую побросал сменную одежду для дачи, и направился к выходу из спальни, толкнув Алину плечом так, что она ударилась о косяк.
— С дороги. Мне ехать пора, мама ждет. А ты сиди тут и думай над своим поведением. Пока я не вернусь, чтобы ни звука от тебя не было. И ужин приготовь нормальный, а не пельмени магазинные. Приеду голодный, как волк.
Алина сползла по стене на пол. Ей казалось, что это какой-то дурной сон. Человек, с которым она прожила пять лет, только что ограбил её, унизил, обвинил во всех смертных грехах и теперь уезжал играть роль благородного рыцаря за её счет.
— Ты не вернешься, Сережа, — тихо сказала она в пустоту, но он её уже не слышал. Он гремел обувью в прихожей, насвистывая какую-то веселую мелодию. Ему было хорошо. У него были деньги, цель и ощущение собственной значимости. А то, что за стеной оставалась плачущая от боли жена — это, по его мнению, были лишь её женские капризы.
Сергей уже взялся за ручку входной двери, но вдруг замер, похлопал себя по карманам джинсов и с недовольным видом развернулся обратно. Его лицо выражало крайнюю степень озабоченности, будто он забыл нечто жизненно важное, вроде паспорта или лекарств. Он прошел мимо сползшей на пол Алины, даже не удостоив её взглядом, заглянул в кухню, пошарил глазами по полкам в прихожей и, наконец, уперся тяжелым взглядом в жену.
— У тебя наличка есть? Мелкие? — бросил он требовательно, нависая над ней. — Мне на такси до вокзала не хватает, а потом еще на электричку билет брать. Не буду же я пятитысячные менять, водитель еще сдачу не найдет, начнутся проблемы. Дай тысячу, у тебя в кошельке точно было.
Алина подняла на него глаза. В этом взгляде уже не было ни мольбы, ни слез, ни страха. Только густая, липкая ненависть и недоумение — как она могла столько лет делить постель с этим существом. Боль в десне пульсировала в такт сердцу, отдавая глухими ударами в затылок, но слова мужа прозвучали громче любого набата.
— Ты сейчас серьезно? — прохрипела она, медленно поднимаясь на ноги. Она держалась за стену, чтобы не упасть, но внутри неё вдруг распрямилась стальная пружина. — Ты только что выгреб у меня сто двадцать тысяч. Ты украл мои зубы, мое здоровье, мое спокойствие. И ты просишь у меня, у больной жены, тысячу рублей на такси, чтобы отвезти украденное своей мамочке?
— Не начинай истерику на ровном месте! — скривился Сергей, брезгливо отступая на шаг. — Я же объяснил: те деньги — целевые. Они на стройку. Я не собираюсь их тратить на проезд. Это было бы непорядочно по отношению к матери. А у нас семья, бюджет должен работать на общие цели. Тебе что, жалко тысячу для мужа? Ты совсем уже от жадности кукухой поехала?
Алина вдруг засмеялась. Это был страшный, лающий смех, перекошенный болью. Она шагнула к тумбочке в прихожей, где лежала её сумка. Сергей довольно хмыкнул, решив, что она наконец-то смирилась и поняла свое место. Он протянул руку, ожидая купюру.
— Конечно, Сережа. Сейчас, — прошептала Алина.
Она схватила сумку, но вместо кошелька достала оттуда тяжелую связку ключей — своих и запасных от гаража, которые лежали там сто лет. И со всего размаху, вложив в это движение всю свою боль и ярость, швырнула их ему в лицо.
— Пошел вон! — заорала она так, что в подъезде, наверное, дрогнули стекла. — Вон отсюда, паразит! Чтобы духу твоего здесь не было! Забирай свои деньги, свою мамочку, свою гнилую веранду и проваливай!
Ключи больно ударили Сергея по щеке, оставив красную ссадину. Он отшатнулся, схватившись за лицо, и его глаза налились кровью. Маска благородного сына слетела мгновенно.
— Ты что, больная?! — взревел он, замахиваясь на неё кулаком. — Я тебя сейчас урою, тварь! Ты на кого руку подняла?!
— Давай! Бей! — Алина шагнула ему навстречу, подставляя опухшее лицо. — Бей, чтобы наверняка! Чтобы я сразу в травму поехала снимать побои! Ну?! Или ты только у слабых воровать умеешь? Ты же ничтожество, Сережа. Альфонс, который живет за счет баб. Сначала мамка кормила, потом я. А теперь вали к ней и жри там гнилые доски, потому что здесь тебя больше кормить никто не будет!
Сергей замер. Он увидел в её глазах то, чего не видел никогда раньше — полное отсутствие страха потерять его. Она смотрела на него как на кучу мусора, которую давно пора вынести. Это его испугало и одновременно взбесило. Ударить он не решился — одно дело крутить руки, другое — бить по лицу, когда она так орет. Соседи могли вызвать кого не надо.
— Да нужна ты мне больно, психопатка, — прошипел он, хватаясь за ручку двери. — Сама приползешь. Через неделю прибежишь прощения просить, в ногах валяться будешь. Только я не прощу. Я таких выходок не забываю. Живи одна в своей конуре, гний тут со своими зубами. Мама была права — ты мне не пара. Ты пустая, злобная баба.
— Ключи верни, — ледяным тоном сказала Алина.
— Что? — опешил он.
— Ключи от квартиры. Сюда. Быстро. Или я прямо сейчас вызываю слесаря и меняю замки, а твои вещи, которые ты не успел собрать, полетят с балкона.
Сергей злобно выругался, вытащил из кармана свою связку и с силой швырнул её на пол. Металл звякнул о плитку.
— Подавись. Ноги моей здесь больше не будет. Счастливо оставаться, убогая.
Он распахнул дверь и вылетел на лестничную площадку, громко хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Алина услышала, как он быстро сбегает по ступеням, бормоча проклятия. Он уходил с её деньгами, с полной уверенностью в своей правоте, к маме, которая его пожалеет и похвалит.
Алина медленно сползла по двери на пол. В квартире повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах. Она осталась одна. Без денег. С дикой физической болью, которая, казалось, разрывала челюсть на части. Завтра ей предстояло идти в государственную поликлинику и удалять зуб, который можно было спасти. Ей предстояло занимать деньги на еду до зарплаты. Ей предстояло учиться жить заново.
Она подняла с пола его ключи, сжала их в ладони до боли и закрыла глаза. По щеке скатилась одинокая слеза, но это была слеза облегчения. Да, она потеряла деньги. Но она избавилась от чего-то гораздо более дорогого в обслуживании и разрушительного для жизни.
— Зубы подождут, — прошептала она в пустоту, криво усмехнувшись разбитыми губами. — А вот ты, Сережа, иди к черту.
Она с трудом поднялась и пошла на кухню, чтобы выпить еще одну таблетку обезболивающего. Жизнь продолжалась, пусть и с привкусом крови…
