Следователь ленинградского угрозыска до побеления костяшек сжал кулаки под столешницей. Напротив него, вальяжно развалившись на стуле, сидел пятнадцатилетний пухлый мальчишка с одутловатым лицом. Дворовые пацаны за эту комплекцию прозвали его Пышкой. Подросток деловито и даже с легкой скукой пересказывал, как именно он орудовал топором в чужой квартире на Сестрорецкой улице.
— Малец крутился у меня под ногами.
— И что ты сделал? — спросил следователь.
Ну, рубанул, чтобы не мешал, — пацан беззаботно шмыгнул носом, скосил глаза на лежащую перед следователем пачку папирос и нагло вытащил сигарету.
Сыщики, многие из которых прошли фронт, слушали эти откровения с посеревшими лицами. Аркадий Нейланд — так звали задержанного — не рыдал, не размазывал сопли по щекам и не звал маму. Наоборот, он упивался моментом. Глубоко затянувшись, он с ленивой усмешкой просветил хмурых мужиков в погонах: он прекрасно изучил советские законы.
Ему нет восемнадцати. Максимум, что светит за двойное убийство — это детская исправительная колония. Там кормят, есть где поспать, а с таким солидным «делом» он сразу станет уважаемым авторитетом. Высшая мера наказания, то есть казнь, для подростков в Советском Союзе была запрещена уголовным кодексом 1960 года.
Аркадий был непоколебимо уверен в своей безопасности. Ещё неделю назад он преспокойно гулял по Москве. Катался на экскурсионном автобусе, глазел в окно на широкие проспекты, купил билет до Сухуми. В кармане у него были украденные деньги, на которые он планировал рвануть на юг, чтобы зажить красивой жизнью. Задержание слегка подпортило его блестящий план, но Пышка не унывал. Гуманное советское государство обязано его перевоспитывать, а не ставить к стенке.
Он смахнул пепел на пол и требовательно посмотрел на следователя, ожидая, когда его уже поведут в камеру отдыхать.
Корни той пугающей наглости, с которой малолетний преступник курил в лицо оперативникам, уходили в ленинградские подворотни. Семья Нейландов ютилась вшестером в скромной комнате коммунальной квартиры. Мать работала санитаркой в больнице, отчим трудился слесарем на заводе. В оставшееся время суток оба глушили на кухне дешевый портвейн вместе с соседями.
Ни о каком нормальном воспитании Аркадия и речи не шло. Отчим, мужик с огромными кулаками, просто избивал пасынка за малейшие проступки. Для Аркадия жизнь превратилась в ежедневную лотерею: что сегодня будет?Прилетит табуреткой по голове или просто накажут ремнём? Со временем парень начал прятаться на улице от «воспитания» отчима.
Там было холодно, приходилось ночевать где придётся, зато никто не бил. Уже в семь лет шкет обзавелся персональной учетной карточкой в местной детской комнате милиции. Участковый устало вздыхал, вылавливая чумазого беглеца на рынках, и за шиворот возвращал в пьяный ад родительской комнаты.
К двенадцати годам Пышку отчислили из школы. Постоянные двойки и мелкое воровство из чужих портфелей переполнили чашу терпения учителей. Государство решило взять спасение малолетнего хулигана в свои руки и упекло Нейланда в интернат для трудных подростков. Это была эдакая школа выживания с тюремными правилами.
Малолетки обчищали тумбочки новичков, старшаки безжалостно отбирали еду в столовой. К тому же у Аркадия была постыдная тайна — ночной энурез. В спальне на два десятка коек мокрые простыни мгновенно становились поводом для беспощадной травли.
Стерпеть ежедневные унижения Нейланд не смог. Он рванул в бега. Зайцем добрался до Москвы, попытался затеряться среди столичной сутолоки, но столичная милиция быстро отловила беглеца и отправила обратно в Ленинград, но не в интернат, а снова к пьющим родителям.
Времени до роковой точки оставалось всё меньше. За год до своего большого преступления он кое-как пристроился разнорабочим на предприятие. Вкалывать от звонка до звонка за копейки Пышке быстро наскучило.
Гораздо проще было незаметно таскать рубли из карманов зевак в трамваях или обносить ларьки. В конце января 1964 года милиция в очередной раз взяла его на банальной краже. Аркадия привезли в отделение, участковый отвернулся к стопке бумаг, кто-то из сотрудников неосмотрительно распахнул дверь в коридор. И Нейланд тут же скользнул за порог и растворился в Ленинграде.
До пятнадцатилетия оставались буквально считанные дни. Возвращаться домой было нельзя — там наверняка уже поджидали милиционеры. В карманах не было ни гроша, ночевать приходилось на стройках и в подъездах, свернувшись калачиком на подоконнике. Тогда-то Пышка и пришёл к выводу, что нужно провернуть настоящее, взрослое дело.
Найти где-то большие деньги и рвануть на юг, к теплому морю, в Сухуми. Туда, где тепло, где нет вечно пьяного отчима, да и заработать там легко — можно ведь попросту воровать деньги на пляжах из карманов отдыхающих, пока они купаются в море. Оставалось лишь найти деньги, чтобы осуществить эту мечту. И план как это сделать созрел сразу, как он увидел небрежно оставленный дворником топор, которым тот счищал лёд с ленинградских дорог.
Аркадий методично обходил подъезды дома номер 3 на Сестрорецкой улице. Район считался солидным, здесь получала квартиры советская интеллигенция, у которой денег навалом. Пышка дергал ручки всех дверей подряд в надежде, что хотя бы одна из них окажется открытой. Но с этим ему не повезло. Тогда он решил действовать нагло. Нажал кнопку звонка у одной из дверей, обитой хорошим дерматином.
Из-за двери послышался голос 37-летней Ларисы Купреевой: «Кто там?». Паренёк ответил: «Почта!». Хозяйка доверчиво впустила гостя в прихожую. И Аркадий начал изучать пространство: добротная мебель, импортная техника, из комнаты выглядывает трехлетний карапуз Юра. Взрослых мужиков дома нет. Идеально.
Нейланд вытащил из-под куртки припасенный топор и семнадцать раз ударил им женщину. Когда Лариса упала на паркет, он принялся искать деньги по шкафам. Искать богатства ему мешал маленький Юра. Ребенок плакал, пытался поднять мать. Пятнадцатилетний визитер подошёл к нему вплотную и лезвие топора опустилось снова.
Пышка проявил дьявольскую смекалку. Он шагнул к стоявшему в комнате магнитофону и выкрутил ручку громкости на полную катушку, чтобы соседи, которые наверняка слышали звуки бойни, подумали, что хозяева квартиры просто решили устроить гулянку. Под бодрые ритмы советской эстрады, сотрясавшие стены квартиры, преступник деловито прошел в ванную. Тщательно отмыл руки. Затем заглянул на кухню, нашел еду и с отменным аппетитом перекусил.
Начался неспешный, вдумчивый грабеж. Аркадий выгреб из ящиков все сбережения семьи, снял свою грязную одежду и облачился в новенький костюм мужа хозяйки, который в то время, к сожалению или счастью, находился на работе.
Прихватил дорогой фотоаппарат, упаковал добычу в солидный чемодан. Перед уходом оставалось решить последнюю задачу — нужно было замести следы. Нейланд открыл конфорки газовой плиты, а на полу комнаты разжег костер из разбросанных бумаг. Замысел был прост: пламя уничтожит отпечатки, газ рванет, и милиция спишет преступление на банальную бытовую аварию.
Вечером того же дня поезд увозил его в Москву. Свой пятнадцатый день рождения Аркадий встретил под стук колес, спокойно попивая горячий чай из граненого стакана. В столице он чувствовал себя королем жизни. Взял билет на обзорную экскурсию, вальяжно сидел у окна «Икаруса» и глазел на Кремль, снисходительно поглядывая на спешащих по тротуарам советских граждан.
В кармане уже лежал билет до Сухуми. Нейланд был абсолютно уверен, что гениально обвёл вокруг пальца всю ленинградскую милицию и совсем скоро он будет наслаждаться счастливой жизнью на юге.
Но он не подозревал, что огонь на Сестрорецкой так и не разгорелся — его быстро потушили пожарные по вызову соседей, газ не взорвался, а лучшие сыщики угрозыска уже нашли топор с отпечатками пальцев Пышки и приступили к его поиску.
Отследить маршрут малолетнего преступника было проще простого. Следователи узнали, что он купил билет до Сухуми и ждали его на перроне местного вокзала, где его, собственно, и задержали.
Уже в камере ленинградского следственного изолятора Нейланд с нескрываемым удовольствием общался со следователями. Он в деталях расписывал, под каким углом наносил удары топором, и с подростковой непосредственностью хвастался своим «гениальным» планом. Пятнадцатилетний подонок был абсолютно убежден, что вытащил выигрышный билет. Не доехал до Сухуми? Ну и пусть. Сейчас отправят в колонию для малолеток, где он будет всегда ссыт, станет там авторитетным вором, а через лет пять его выпустят.
Уголовный кодекс РСФСР 1960 года был предельно четок: к высшей мере наказания не могут быть приговорены женщины, старики старше шестидесяти лет и подростки до восемнадцати. Закон есть закон. Пышка его знал и чувствовал себя неуязвимым.
Но юный знаток советского права не учел одного нюанса — народ из-за его животного поступка был в ярости. Весть о немыслимой бойне на Сестрорецкой улице просочилась за стены кабинетов прокуратуры и раскатилась по всему Ленинграду. Граждане десятками писали гневные петиции, требуя отдать малолетку на растерзание толпе или расстрелять на месте. Возмущение приобрело такой колоссальный масштаб, что папки с отчетами о настроениях масс в срочном порядке легли на стол в Кремле.
Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев, вчитываясь в строчки милицейских протоколов, пришёл в бешенство. В то же время Леонид Брежнев осторожно попытался вставить своё слово о международном престиже: дескать, западная пресса немедленно заклюет Советский Союз, если страна начнёт ставить к стенке несовершеннолетних школьников. Предлагалось помиловать, проявить великодушие, показать миру человеческое лицо социализма.
Хрущев оборвал эти дипломатические рассуждения одной хлесткой фразой: «Что нам весь мир, если наш собственный народ требует этого подонка казнить!».
Ради одного малолетнего преступника из ленинградской коммуналки, государство пошло на беспрецедентный, шокирующий шаг — оно переписало собственные законы. В феврале 1964 года Президиум Верховного Совета СССР спешно издает указ, допускающий применение высшей меры наказания к несовершеннолетним. Теперь Пышку ждала казнь.
23 марта 1964 года в зале суда Аркадий Нейланд ждал приговора о направлении в колонию. Судья чеканил слова монотонным, лишенным эмоций голосом. Когда под сводами зала прозвучала фраза «высшая мера наказания — расстрел», нагловатая усмешка навсегда сползла с одутловатого лица Пышки. У него подкосились ноги и слёзы полились градом.
Начались долгие, мучительные месяцы ожидания в камере смертников. Пятнадцатилетний преступник строчил одно прошение о помиловании за другим, заливая бумагу слезами раскаяния. Но бесполезно. Родная мать и отчим, узнав о приговоре, ни разу не приехали на свидание, брезгливо вычеркнув неудобного отпрыска из своей жизни. После казни они и вовсе заявили журналистам, что никакого сына по имени Аркадий у них нет и никогда не было.
В одну из августовских ночей 1964 года в коридорах изолятора раздались шаги конвоя. По сохранившимся воспоминаниям тюремного врача, накануне расстрела Аркадий бился в дикой истерике. Он кидался на дверь камеры, царапал её ногтями и срывал голос в истошном крике: «Я не хочу умирать! Не хочу!».
В эти последние, страшные минуты от того дерзкого парня, вальяжно курившего папиросы перед седыми следователями и лениво хваставшегося тем, что он натворил, не осталось абсолютно ничего. Был только до смерти напуганный мальчишка, который наконец-то понял, что за всё в этой жизни приходится платить.
