— Окно закрой, сквозит, — буркнул Петр Иванович, даже не обернувшись на звук открываемой двери.
Татьяна замерла на пороге кухни, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Воздух в помещении можно было резать ножом — густой, сизый, пропитанный едким запахом дешевого табака, который въедался в волосы, в одежду, в саму кожу за считанные секунды. Свекор сидел на своем любимом табурете, вальяжно раскинув ноги в растянутых трениках, и пускал дым прямо в потолок, который за последние полгода из белоснежного превратился в грязно-желтый. Перед ним на клеенчатой скатерти стояло блюдце с недопитым чаем, в котором плавали окурки, превращая жидкость в бурую жижу.
— Я просила вас выходить на лестницу, — тихо, но с металлом в голосе произнесла Татьяна. — Или хотя бы на балкон. Вы превратили кухню в курилку на вокзале.
Петр Иванович медленно повернул голову. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало смесь скуки и брезгливого превосходства. Он затянулся, задержал дым, наслаждаясь моментом, и выпустил густую струю прямо в сторону Татьяны.
— Много чести, бегать туда-сюда, — прохрипел он, стряхивая пепел мимо блюдца прямо на стол. — Ноги больные, спина не гнется. А тут тепло, чай под рукой. Не нравится — не нюхай. Дверь закрой с той стороны, и дело с концом.
Татьяна прошла к окну, стараясь не дышать, и рванула ручку, распахивая створку настежь. В кухню ворвался ледяной декабрьский ветер, смешиваясь со смрадом. Свекор тут же съежился, злобно зыркнув на невестку из-под кустистых бровей.
— Ты чего творишь, девка? — рявкнул он, ударив ладонью по столу так, что блюдце звякнуло. — Сказал же — дует! Застудить меня хочешь? Смерти моей ждешь, чтобы жилплощадь освободилась?
Он привстал и с силой захлопнул окно, едва не прищемив Татьяне пальцы. Затем демонстративно повернул ручку блокиратора и снова уселся, доставая из мятой пачки очередную сигарету.
— Я здесь живу, Петр Иванович, — сказала Татьяна, глядя на то, как он чиркает спичкой. — Я здесь ем, я здесь готовлю. И я не хочу задыхаться в собственном доме. Вы не инвалид, дойти до входной двери можете.
— Это дом моего сына, — отрезал старик, прикуривая. Огонек осветил его хищный прищур. — Игорь мне разрешил. Сказал: «Батя, чувствуй себя как дома». Вот я и чувствую. А ты здесь, пока кольцо на пальце носишь. Так что помалкивай и уважай старших. И чайник поставь, пересохло в горле.
Татьяна смотрела на него и понимала: разговоры кончились. Месяцы уговоров, просьб, покупки дорогих вытяжек, которые он принципиально не включал, потому что они «гудят», — всё это было бесполезно. Перед ней сидел человек, уверенный в своей абсолютной безнаказанности, считающий её чем-то вроде обслуживающего персонала с расширенным набором функций.
Она не стала кричать. Не стала читать нотации о вреде пассивного курения. Внутри неё что-то щелкнуло, переключая режим с «терпеливой жены» на «холодную ярость». Татьяна развернулась и вышла в коридор.
В прихожей на вешалке висело его грузное, пропитанное тем же запахом драповое пальто, тяжелое, как могильная плита. Рядом стояли стоптанные зимние ботинки, с которых натекла грязная лужа растаявшего снега. Петр Иванович всегда бросал их посередине прохода, считая ниже своего достоинства ставить обувь на коврик.
Татьяна сдернула пальто с крючка. Оно весило килограммов пять, не меньше, но злость придала ей сил. Она подхватила одной рукой ворох вонючей ткани, другой сгребла ботинки.
— Эй, ты чего там возишься? — донесся с кухни подозрительный голос свекра. — Чайник поставила?
Татьяна распахнула входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо. Она шагнула на площадку и с размаху швырнула ботинки к мусоропроводу. Следом полетело пальто, грузно шлепнувшись на бетонный пол. Из кармана вывалилась запасная пачка сигарет и покатилась по ступеням вниз.
Она вернулась в квартиру, оставив дверь нараспашку. Холодный сквозняк потянул дым из кухни в коридор.
— Петр Иванович! — громко позвала она.
Свекор появился в дверном проеме кухни, шаркая ногами в дырявых шерстяных носках. В руке у него дымилась сигарета, на лице было написано недоумение, переходящее в агрессию.
— Чего орешь? Оглохла, что ли? И дверь закрой, выстудишь всё тепло!
— Ваше пальто на лестнице, — спокойно сообщила Татьяна, глядя ему прямо в глаза. — И ботинки там же. Хотите курить — идите к своим вещам. Там вам никто слова не скажет.
Старик застыл. Сигарета в его руке дрогнула, столбик пепла упал на линолеум. Он несколько секунд переваривал услышанное, не веря, что эта тихая, вечно сглаживающая углы женщина посмела выкинуть такой фортель.
— Ты… ты что, белены объелась? — просипел он, краснея лицом. — А ну тащи обратно! Живо!
— Нет, — Татьяна скрестила руки на груди. — В этой квартире больше никто курить не будет. Либо вы идете одеваться и курите там, либо сидите здесь без сигарет. Выбор за вами.
— Да я… Да я Игорю позвоню! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Я тебе устрою! Ты у меня на коленях ползать будешь, прощения вымаливать! Выгнала отца на мороз! Фашистка!
Он рванулся к вешалке, но, обнаружив пустые крючки, растерянно замер. Вид у него был комичный и жалкий — в растянутых штанах, в носках, с сигаретой в руке, он напоминал капризного ребенка, у которого отобрали игрушку. Но злоба, исходящая от него, была совсем не детской.
— Звоните, — кивнула Татьяна. — Хоть в ООН звоните. А пока будете жаловаться, пальто может и ноги приделать. Район у нас неспокойный.
Она развернулась и ушла в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь, но не запирая её. Она знала, что это только начало. Сейчас на сцену выйдет главный защитник «униженных и оскорбленных» — её муж. И разговор будет коротким.
— Где пальто, я тебя спрашиваю? — голос Игоря прогремел в прихожей раньше, чем Татьяна успела выйти из комнаты.
Звук поворачиваемого в замке ключа прозвучал для неё как взвод курок пистолета. Она знала, что сейчас начнется, но прятаться не собиралась. Когда она вышла в коридор, картина предстала именно такой, какой она её себе и представляла: трагикомедия в одном действии.
Петр Иванович сидел на банкетке, сгорбившись, словно узник замка Иф. Его пальто, грязное и влажное от подтаявшего снега, валялось у его ног бесформенной кучей. Рядом стояли ботинки — один перевернут подошвой вверх, демонстрируя застрявший в протекторе окурок. Старик держался за сердце, закатывая глаза, и тяжело, со свистом дышал, изображая предсмертные муки.
Игорь стоял над ним, расстегивая куртку, и его лицо наливалось той самой нездоровой краснотой, которая появлялась у него после третьей стопки водки или во время сильного гнева. Он переводил взгляд с «умирающего» отца на жену, и в этом взгляде не было ничего человеческого.
— Ты что устроила? — тихо, почти шепотом спросил он, но от этого шепота у Татьяны побежали мурашки по спине. — Батя говорит, ты его вышвырнула? Как собаку?
— Я выставила его вещи, потому что он курил на кухне, — ровным голосом ответила Татьяна, стараясь не смотреть на свекра, который тут же издал жалобный стон. — Я просила его сто раз. Он смеялся мне в лицо.
Игорь медленно шагнул к ней. Он был крупным мужчиной, и в узком коридоре его фигура нависала над Татьяной, как скала. От него пахло улицей и бензином.
— Ах, ты просила? — переспросил он, кривя губы в усмешке. — Ты просила? А ты кто такая, чтобы в этом доме условия ставить? Царица нашлась? Ей, видите ли, дымом пахнет!
Он резко развернулся и с силой пнул валяющееся пальто, отчего оно отлетело к стене. Петр Иванович вздрогнул, но тут же снова схватился за грудь, наблюдая за сыном из-под полуопущенных век с жадным интересом.
— Мой отец строил эту страну, а ты выгоняешь его из-за того, что он курит в туалете?! Да этот дым благороднее, чем твои духи! Не смей указывать моему отцу! Если ему тесно — уедешь ты! Это квартира моих родителей, и ты тут на птичьих правах!
— Игорь, он травит нас, — попыталась вставить слово Татьяна, чувствуя, как дрожат колени, но не отступая. — Я не могу жить в газовой камере.
— Заткнись! — рявкнул муж, хватая её за плечо и встряхивая так, что зубы клацнули. — Он всю жизнь пахал, здоровье гробил на севере, чтобы ты сейчас свою задницу в тепле грела! Не смей указывать моему отцу, я сказал! Кто ты такая? Приживалка! Если ему тесно — уедешь ты! Это квартира моих родителей, и ты тут на птичьих правах! Поняла?! Больше даже рот свой не открывай!
Татьяна дернулась, сбрасывая его руку.
— Эту квартиру мы брали в ипотеку, Игорь. И я плачу за неё половину со своей зарплаты. Твои родители не дали ни копейки.
Это было ошибкой. Напоминание о деньгах подействовало на Игоря как красная тряпка на быка. Его уязвленное самолюбие требовало немедленного выхода. Он метнулся в комнату, и Татьяна услышала резкий, неприятный звук — что-то упало и разбилось. Она вбежала следом.
Игорь стоял посреди спальни. На полу валялся её дорогой климатический комплекс — увлажнитель и очиститель воздуха, который она купила месяц назад, чтобы хоть как-то спасаться от табачного смрада. Белый глянцевый пластик треснул, вода из резервуара растекалась по ламинату темной лужей.
— Гудит он! — проревел Игорь, наступая тяжелым ботинком прямо на панель управления прибора. Раздался хруст ломающихся микросхем. — Бате спать мешает твой агрегат! Жужжит над ухом всю ночь!
— Ты больной? — выдохнула Татьяна, глядя на уничтоженную вещь. — Это стоило тридцать тысяч…
— Мне плевать, сколько это стоило! — он пнул обломки ногой, разбрасывая их по комнате. — Я сказал — уважать отца! Не нравится дым? Не нравится, как мы живем? Так я тебя здесь не держу!
Из коридора донесся голос Петра Ивановича. Он уже чудесным образом исцелился, перестал держаться за сердце и теперь стоял в дверях, довольно ухмыляясь.
— Правильно, сынок, — поддакнул он, подливая масла в огонь. — Она меня со света сжить хочет. Я ей слово — она мне десять. Говорит, я воняю. А сама ходит тут с таким лицом, будто мы ей должны. Воспитания — ноль.
Игорь тяжело дышал, глядя на жену налитыми кровью глазами. Он упивался своей властью, поддержкой отца, возможностью безнаказанно крушить и ломать. Ему казалось, что он наводит порядок, ставит зарвавшуюся бабу на место.
— Слышала? — он ткнул пальцем в сторону отца. — Человек в возрасте, ветеран труда, должен унижаться перед тобой? Ты должна ему ноги мыть и воду пить, за то что он тебя терпит!
Татьяна посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Будто видела его впервые. Где тот парень, за которого она выходила замуж? Куда он делся? Перед ней стоял злобный, закомплексованный хам, который готов растоптать всё, что ей дорого, лишь бы получить одобрение своего папаши-тирана.
— Я никому ничего не должна, Игорь, — тихо сказала она. — Особенно твоему отцу, который приехал «на недельку» и живет здесь уже полгода.
— Ах, вот как мы заговорили? — Игорь недобро прищурился. Его голос упал до опасной, шипящей интонации. — Значит, тебе не нравится наш уклад? Тебе душно? Тебе воздуха мало?
Он шагнул к ней, и в его движениях появилась пугающая решимость. Татьяна попятилась, но уперлась спиной в подоконник. Отступать было некуда.
— Ну, раз тебе так нужен свежий воздух, — Игорь схватил её за локоть железной хваткой, — я тебе его обеспечу. По полной программе.
— Отпусти! — вскрикнула Татьяна, пытаясь вырваться, но он был намного сильнее.
Он потащил её через всю комнату к балконной двери. Петр Иванович посторонился, пропуская их, и даже хихикнул, прикрыв рот ладонью, словно смотрел забавное представление в цирке.
— Вали на свежий воздух! — заорал Игорь, распахивая балконную дверь. Морозный пар ворвался в натопленную комнату. — Проветрись! Мозги остуди! А когда поумнеешь — тогда и поговорим!
— Игорь, нет! Я в одной футболке! — закричала Татьяна, упираясь ногами в порог.
Но он не слушал. Рывок был таким сильным, что она вылетела на бетонный пол лоджии, едва удержавшись на ногах. Дверь тут же захлопнулась перед её носом. Щелкнула ручка, запираясь изнутри.
Татьяна осталась стоять на морозе, глядя через стекло на искаженное злобой лицо мужа. Он показал ей средний палец, развернулся и пошел прочь, обнимая отца за плечи. В квартире остался свет, тепло и двое мужчин, празднующих свою победу над «взбунтовавшейся» женщиной.
Холод набросился на неё мгновенно, словно голодный хищник, поджидавший в засаде. Татьяна стояла на бетонном полу лоджии в одних домашних леггинсах и тонкой хлопковой футболке. Первые несколько секунд она просто не могла поверить в происходящее. Её мозг отказывался воспринимать реальность, в которой муж — человек, с которым она делила постель и планы на будущее, — только что вышвырнул её на мороз, как нашкодившего котенка.
Она дернула ручку двери. Бесполезно. Пластиковая створка сидела в раме намертво. Замок был заперт, и этот сухой, механический щелчок, прозвучавший секунду назад, теперь эхом отдавался у неё в висках.
— Игорь! — крикнула она, ударив ладонью по стеклу. — Открой немедленно! Ты с ума сошел?!
Звук получился глухим и жалким. Тройной стеклопакет надежно отсекал все шумы с улицы. Игорь даже не обернулся. Он шел по коридору в сторону кухни, обнимая отца за плечи, и что-то оживленно ему рассказывал. Татьяна видела их спины — широкую, обтянутую свитером спину мужа и сутулую, в клетчатой рубашке, спину свекра. Они выглядели как два старых приятеля, которые только что удачно провернули какое-то веселое дело.
Татьяна прижалась лбом к холодному стеклу. Мороз уже начал пробираться под одежду. Кожа покрылась мурашками, волоски на руках встали дыбом. На улице было минус пятнадцать, и остекление балкона — старое, алюминиевое, в одно стекло, — практически не держало тепло. Изо рта вырывались облачка пара, тут же растворяясь в морозном воздухе.
Она видела, как они вошли в кухню. Ту самую кухню, которую она с такой любовью обставляла, выбирала плитку, заказывала гарнитур. Теперь это помещение казалось аквариумом, где плавали две хищные рыбы, а она была всего лишь зрителем, лишенным права голоса.
Игорь достал из холодильника кастрюлю с борщом, который она сварила вчера вечером. Он по-хозяйски поставил её на плиту, зажег газ. Петр Иванович уселся на свое привычное место — во главе стола, спиной к окну, но потом, словно вспомнив о «зрительнице», нарочито медленно развернул табурет.
Теперь он сидел лицом к балкону. Татьяна видела его лицо в деталях, освещенное теплым желтым светом люстры. Старик улыбался. Это была не добрая улыбка дедушки, а гримаса победителя, торжествующего оскал мелкого тирана, который наконец-то получил полную власть над территорией.
Он потянулся к пачке сигарет, лежащей на столе. Достал одну, постучал фильтром по ногтю большого пальца. Не спеша прикурил. Сизый дым потянулся вверх, к вытяжке, которую никто и не думал включать.
— Смотри, — прошептала Татьяна одними губами, чувствуя, как немеют пальцы ног. — Смотри и наслаждайся, старый упырь.
Петр Иванович выпустил струю дыма прямо в сторону балконной двери. Он знал, что она там. Он знал, что она видит. Он поднял руку с зажатой между пальцами сигаретой и приветственно помахал ей, будто старой знакомой на перроне вокзала. Его губы шевелились — он что-то говорил сыну, и Игорь, стоявший у плиты с половником, запрокинул голову и рассмеялся.
Этот смех, хоть она его и не слышала, резанул по нервам больнее, чем ледяной ветер. Игорь смеялся. Ему было весело. Ему было плевать, что его жена сейчас стоит на бетонном полу, скрючившись от холода, и пытается согреть дыханием окоченевшие руки. Он не просто выбрал сторону отца. Он стал с ним одним целым, превратился в такого же мелочного садиста, для которого унижение женщины — это способ самоутверждения.
Татьяна перестала стучать. Она поняла: если она продолжит биться в стекло, умолять или плакать, это доставит им только больше удовольствия. Они ждут именно этого. Ждут, когда она сломается, когда начнет просить прощения за то, что посмела хотеть чистого воздуха в собственном доме.
Она обхватила себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла. Тело била крупная дрожь. Зубы начали выбивать дробь, которую невозможно было унять. Но в голове, на смену панике, приходила ледяная ясность. Словно этот мороз заморозил все лишние эмоции — жалость, привязанность, страх одиночества, надежду на то, что «все образуется».
Ничего уже не образуется. Точка невозврата была пройдена в тот момент, когда щелкнул замок балконной двери.
За стеклом продолжалась жизнь. Игорь разлил борщ по тарелкам. Поставил на стол нарезанный хлеб, достал из шкафчика водку — ту самую, подарочную, которую берегли для особого случая. Видимо, случай настал. Изгнание жены — отличный повод выпить.
Они чокнулись. Петр Иванович опрокинул рюмку, крякнул, занюхал хлебом и снова затянулся. Дым в кухне становился гуще. Татьяна видела эту сизую пелену, висеть под потолком. Раньше она бы расстроилась, начала бы думать, как проветрить, чем вывести запах. Сейчас ей было все равно. Пусть хоть сожгут эту кухню. Это больше не её дом.
Прошло пятнадцать минут. Или двадцать. Время на морозе тянулось вязко, как застывающая смола. Пальцы ног уже потеряли чувствительность, нос и уши горели огнем. Татьяна начала приседать, чтобы хоть как-то разогнать кровь. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Механические движения куклы.
Она смотрела на мужа, жующего борщ. Он ни разу не посмотрел в окно. Ни разу. Он вычеркнул её из реальности, как досадную помеху, мешающую семейной идиллии с папой. Он был уверен, что она сейчас стоит там, за стеклом, вся в слезах и соплях, осознает свое ничтожество и готовит речь с извинениями. Он был уверен, что когда откроет дверь, она бросится к нему на шею, благодарная за тепло.
Татьяна остановилась. Дрожь не проходила, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разгорался совсем другой огонь. Черный, тяжелый, беспощадный. Она посмотрела на свои побелевшие руки. На обручальное кольцо, которое теперь свободно болталось на сузившемся от холода пальце.
Она сняла кольцо. Медленно, с трудом стянула его через костяшку. Покрутила в пальцах, рассматривая блеск золота в свете уличных фонарей. А потом, размахнувшись, швырнула его в дальний угол лоджии, в кучу хлама, оставшуюся от старых хозяев. Звона она не услышала.
В этот момент Игорь встал из-за стола. Он вытер губы салфеткой, сказал что-то отцу и направился к балкону. Лицо его было сытым, довольным и властным. Он шел открывать дверь не потому, что пожалел её. А потому, что решил: урок усвоен, дрессировка окончена.
Татьяна выпрямилась. Она перестала дрожать, собрав всю волю в кулак. Она не позволит им увидеть, как ей холодно. Она не даст им ни единого шанса насладиться её слабостью. Сейчас она войдет в эту квартиру в последний раз. И этот выход они запомнят надолго.
Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета, но Татьяна не вздрогнула. Дверь распахнулась, и на неё пахнуло теплом, смешанным с ароматами еды и табака. На пороге стоял Игорь. Он упирался рукой в косяк, широко расставив ноги, и на его лице блуждала самодовольная, снисходительная улыбка тюремщика, решившего помиловать заключенного.
— Ну что, снегурочка? — протянул он, оглядывая её с ног до головы. — Остыла? Проветрила мозги? Заходи давай, а то батя говорит, дует по ногам.
Татьяна шагнула через порог. Тело, лишенное чувствительности, отозвалось на тепло тысячами невидимых иголок, вонзившихся в кожу. Ноги едва сгибались, ступая по ламинату как деревянные колодки. Она не посмотрела на мужа. Её взгляд был расфокусирован, устремлен куда-то сквозь стены, сквозь мебель, сквозь саму ткань этой квартиры, которая ещё час назад была её домом.
— Язык проглотила? — хохотнул Игорь, закрывая за ней балконную дверь. — Молчание — знак согласия. Ладно, прощаю на первый раз. Иди грейся, там суп остался.
Она двигалась к кухне как автомат — размеренно, бесшумно, пугающе спокойно. Игорь шел следом, продолжая бубнить что-то нравоучительное, уверенный, что сломил её волю окончательно.
В кухне ничего не изменилось. Петр Иванович сидел над тарелкой, вымакивая хлебной коркой остатки жирного бульона. Увидев невестку, он расплылся в масляной улыбке, обнажив желтые от никотина зубы. Рядом с его тарелкой стояла массивная хрустальная пепельница — гордость советского серванта, — теперь до краев наполненная серым прахом, смятыми бычками и спичками.
— А, явилась, — прошамкал свекор, не переставая жевать. — Ну садись, хозяйка. В ногах правды нет. Ты, Танька, зла не держи. Мы ж тебя воспитываем, дуру, для твоего же блага. Женщина должна свое место знать.
Татьяна подошла к столу. Её руки, белые как мел, с синими прожилками вен, безвольно висели вдоль тела. Она остановилась прямо напротив Петра Ивановича. Тот, почувствовав неладное, перестал жевать и поднял на неё мутные глаза.
— Ты чего встала-то? — насторожился он. — Тарелку возьми. Или подать надо?
— Да она в шоке, батя, — гыкнул сзади Игорь, хлопая жену по плечу. — Осознала глубину своего падения. Скажи спасибо, что домой пустили.
Татьяна медленно подняла руку. Пальцы, ещё минуту назад не гнувшиеся от мороза, теперь сжались с неестественной силой. Она ухватила тяжелую, граненую пепельницу. Стекло было теплым, почти горячим от лежащих в нем недавних окурков.
— Эй, ты че удумала? — голос свекра дрогнул, переходя на визг.
В одно мгновение, резким, рубящим движением, Татьяна перевернула пепельницу прямо над столом.
Всё содержимое — гора серого пепла, десятки вонючих, размокших от слюны окурков, обгорелые спички и табачная крошка — тяжелым комом плюхнулось в тарелки с борщом. Грязное облако пыли взметнулось вверх, оседая на хлебе, на нарезке, на запотевшей бутылке водки. Пепел мгновенно смешался с красным бульоном, превращая еду в тошнотворное месиво, похожее на грязь. Окурок прилип к мокрой губе Петра Ивановича, и он, выпучив глаза, начал отплевываться, размазывая сажу по подбородку.
В кухне повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а ватная, оглушающая тишина полного непонимания. Мозг Игоря просто отказался обрабатывать картинку: его покорная жена только что накормила их помоями.
— Жрите, — тихо, но отчетливо произнесла Татьяна. Её голос звучал глухо, как из подземелья. — Приятного аппетита.
Пока мужчины сидели, парализованные шоком, глядя на испорченный ужин, Татьяна развернулась на пятках. Адреналин ударил в кровь, возвращая телу подвижность. Она вылетела в коридор.
— Сука! — рев Игоря за спиной разорвал оцепенение. — Ты что сделала?! Я тебя убью!
Послышался грохот опрокинутого стула и тяжелый топот. Татьяна знала: у неё есть ровно пять секунд. Она схватила с тумбочки связку ключей — от квартиры и от своей машины. Куртку надевать было некогда. Она рванула сумку с вешалки, сунула ноги в ботинки, даже не зашнуровывая их, и выскочила на лестничную площадку.
Игорь был уже в коридоре. Его лицо, перекошенное бешенством, мелькнуло в проеме, когда Татьяна с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед его носом.
Грохот удара совпал с щелчком замка. Татьяна дрожащими руками вставила ключ в скважину. Два оборота. Заперто. Но этого было мало. У Игоря были свои ключи, он откроет через секунду.
Она провернула ключ еще раз, наполовину, и со всей силы, навалившись всем весом тела, дернула головку ключа вбок. Раздался сухой, противный хруст. Дешевый сплав не выдержал. Половина ключа осталась в руке, вторая — застряла глубоко в личинке замка, намертво блокируя механизм. Теперь дверь нельзя было открыть ни изнутри, ни снаружи. Только срезать болгаркой.
— Тварь! Открой! — кулаки Игоря забарабанили в металл с той стороны. — Я тебя уничтожу! Открой, кому сказал!
— Батя, она нас заперла! — донесся панический вопль Петра Ивановича. — Дым идет! Окно открой!
Татьяна отступила на шаг. Дверь содрогалась от ударов, из-за нее неслись проклятия, обещания расправы и матерная брань, от которой раньше она бы сгорела со стыда перед соседями. Теперь ей было всё равно.
Она посмотрела на обломок ключа в своей ладони, сжала его так, что острые грани впились в кожу, и швырнула на бетонный пол.
Спускаясь по лестнице, она слышала, как крики мужа превращаются в нечленораздельный вой зверя, попавшего в капкан. Ей было холодно, её трясло, она была в одной футболке и расшнурованных ботинках, но впервые за последние полгода ей дышалось легко.
Она вышла из подъезда в морозную ночь. Ледяной воздух обжег легкие, но этот ожог был целебным. Она села в свою машину, припаркованную у тротуара, и заблокировала двери. Только когда двигатель завелся, и из дефлекторов пошло первое тепло, Татьяна позволила себе взглянуть на окна своей квартиры на третьем этаже.
Там, за стеклом, метались две темные фигуры. Свет на кухне погас — видимо, в порыве ярости Игорь разбил что-то еще. Татьяна включила передачу. Она не знала, куда поедет. В гостиницу, к подруге, на край света — неважно. Главное, что направление выбирала она сама.
Она нажала на газ, и машина, хрустя снегом, выехала со двора, оставляя позади прокуренную квартиру, испорченный борщ и двух мужчин, которые наконец-то остались наедине друг с другом…
