— Ну как тебе красавица? Скажи, мощь? Это тебе не китайский ширпотреб с рынка, это ПВХ армированный, пятислойный. Ты потрогай, он как броня, его ножом не пропорешь, даже если захочешь. А транец какой? Сюда мотор пятнашку повесить можно, и мы с мужиками на Волгу хоть на неделю уйдем.
Голос Петра доносился откуда-то снизу, глухой и довольный, перекрывая шуршание пакетов, которые Вера пыталась удержать в онемевших пальцах. Она стояла в дверном проеме гостиной, не в силах сделать ни шага вперед. Путь ей преграждало огромное серо-зеленое туловище.
Посреди их стандартной «двушки», подмяв под себя старенький ковролин и упершись тупым носом в тумбу с телевизором, лежала надувная лодка. Она была чудовищно большой для этой комнаты. Её резиновые бока распирали пространство, съедая воздух, свет и остатки уюта. Казалось, что квартиру просто натянули на этот раздутый баллон, как перчатку. В нос ударил резкий, химический запах свежей резины и талька — плотный, густой дух, который мгновенно забил привычные ароматы жареного лука и пыли.
Вера медленно опустила пакеты на пол. Пластиковые ручки, впившиеся в ладони, оставили глубокие красные борозды, но она этого даже не почувствовала. В одном из пакетов предательски звякнула банка дешевого горошка, купленного по акции «два по цене одного». Рядом, сквозь тонкий полиэтилен, просвечивала синяя куриная тушка второго сорта и пачка самых дешевых макарон. Весь этот продуктовый набор, ради которого она отстояла сорок минут в душной очереди после смены, теперь казался какой-то жалкой, неуместной насмешкой на фоне глянцевого великолепия, оккупировавшего их дом.
— Ты чего застыла? Проходи, разувайся! — Петр сидел прямо внутри лодки, на фанерном сиденье, скрестив ноги по-турецки. Он был похож на капитана, который уже отчалил от берега реальности и плывет где-то в своих фантазиях.
В руках он держал спиннинг. Не ту старую палку, которую годами мотал изолентой, а угольно-черный, изящный прут с пробковой рукояткой, хищно поблескивающий лаком. Он крутил ручку катушки, и та отзывалась мягким, сытым стрекотанием, словно дорогой швейцарский механизм.
— Петя, — Вера произнесла его имя тихо, почти шепотом, чувствуя, как внутри живота начинает завязываться ледяной узел. — Откуда это?
— Магазин «Рыболов-Элит», — охотно отозвался муж, не переставая любоваться игрой света на карбоновом бланке удилища. — Представляешь, последний экземпляр забрал. Витринный образец, скидку выбил почти пять процентов. Серега локти кусать будет, он на такую модель полгода облизывался, а я — раз, и перехватил. Смотри, какая катушка! Японская сборка, подшипников двенадцать штук, ход плавный, как по маслу.
Он поднял спиннинг над головой, словно знамя победы, едва не зацепив люстру. Хрустальная висюлька жалобно дзынькнула.
Вера перешагнула через пакеты и подошла к резиновому борту. Ей пришлось прижаться бедром к дверному косяку — лодка не оставила места для прохода. Она смотрела на сияющее лицо мужа, на его новую футболку, на этот черный, пугающе дорогой спиннинг, и в голове у неё щелкал калькулятор. Лодка такого размера — это тысяч сорок, не меньше. Спиннинг — еще десятка, а то и пятнадцать. Катушка, про которую он так вдохновенно пел — еще столько же.
Взгляд Веры скользнул к серванту. Там, за мутным стеклом, в старой фарфоровой супнице, которой никто никогда не пользовался, лежал плотный конверт из крафтовой бумаги. Вернее, должен был лежать.
— Ты брал деньги из супницы? — спросил она. Голос был ровным, сухим, как осенний лист.
Петр на секунду перестал крутить катушку. Он поднял на жену глаза, в которых не было ни грамма вины — только легкое недоумение человека, которого отвлекли от важного дела какой-то ерундой.
— Ну взял, конечно. А где мне еще брать? Кредит оформлять, что ли? Там проценты грабительские, а тут свои лежат, пылятся. Я же говорю — скидка была, грех не воспользоваться.
Он провел ладонью по шершавому борту лодки, с любовью оглаживая серый ПВХ.
— Пылятся? — переспросила Вера, глядя на то, как его пальцы ласкают резину. — Петя, там было сто двадцать тысяч. Мы откладывали их с января. По пять, по десять тысяч с каждой зарплаты. Ты помнишь, на что?
— Ой, ну началось, — Петр поморщился, словно у него заболел зуб, и махнул рукой, в которой был зажат спиннинг. Углепластиковый хлыст со свистом рассек воздух. — Вера, не будь занудой. Деньги — это бумага. Сегодня есть, завтра нет. А вещь — она на века. Ты посмотри на качество швов! Это же сварка, а не клей. Гарантия пять лет! Да мы на ней столько рыбы натаскаем, что продукты вообще покупать не придется. Экономия сплошная.
Вера смотрела на него и видела, что он абсолютно искренен. Он не придуривался. Он действительно считал, что эта надувная громадина посреди комнаты, перегородившая проход к балкону и дивану, — это выгодное вложение. Что этот запах резины, от которого уже начинало першить в горле, лучше морского бриза.
— Сто двадцать тысяч, — повторила она механически. — Там всё? Под ноль?
— Ну, может, пару тысяч осталось, я сдачу на тумбочку кинул, — небрежно бросил Петр, снова увлекаясь катушкой. — Еще на блесны пришлось потратиться, леску плетеную взял хорошую, дорогую. Не ставить же дешевку на такой аппарат.
Он встал внутри лодки, пружиня на надувном дне, и пол под ним скрипнул, протестуя против такой нагрузки. В тесной комнате он выглядел нелепо и громоздко, как слон в посудной лавке, но сам себя он чувствовал покорителем стихий.
— А теперь отойди немного, я хочу весла примерить, — скомандовал он деловито. — Надо проверить, как они в уключинах ходят, не скрипят ли.
Вера отступила назад, в коридор, наступив пяткой на пакет с макаронами. Сухой треск ломающихся спагетти прозвучал в тишине неожиданно громко, как хруст костей. Но Петр этого даже не заметил — он уже вставлял алюминиевые трубки в пазы, предвкушая великую рыбалку.
Вера смотрела на мужа, который пытался развернуть весла в тесной комнате. Алюминиевая трубка с глухим стуком ударилась о сервант, заставив жалобно звякнуть бокалы, но Петра это не смутило. Он был полностью поглощен процессом, его лицо светилось тем особенным, детским восторгом, который бывает у мальчишек, получивших долгожданную игрушку. Только вот игрушка стоила их семейного лета, их моря, их маленького кусочка счастья, который Вера собирала по крохам весь год.
Она чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, поднимается горячая, удушливая волна. Это была не просто обида. Это было осознание тотального, оглушительного предательства.
— Петя, выйди из лодки, — сказала она. Голос предательски дрогнул, но прозвучал твердо.
Петр замер с веслом в руке, недовольно нахмурившись. — Ну чего опять? Дай хоть настроить всё. Завтра с мужиками хотели на озеро рвануть, опробовать. Надо же понимать, как она на воде себя поведет.
— На какое озеро? — Вера шагнула вперед, игнорируя запах резины, который уже начинал вызывать тошноту. — Петя, ты вообще понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, чьи это были деньги?
Петр тяжело вздохнул, положил весло на надувной борт и посмотрел на жену, как на надоедливую муху. — Вер, ну не начинай, а? Деньги наши, общие. Я работаю, ты работаешь. Я что, не имею права потратить заработанное на хобби? Я пашу как проклятый на этом заводе, спину гну. Мне разрядка нужна. Мужик должен отдыхать, иначе он сгорит. Ты хочешь, чтобы у меня инфаркт случился в сорок лет?
— Инфаркт? — Вера почувствовала, как к горлу подкатывает комок. — А у детей ты спросил, чего они хотят? Мы же обещали им! Мы Сашке плавки купили новые еще в марте, он их каждый вечер примеряет! А Маша? Она в календаре дни зачеркивает до отъезда! Что я им скажу, Петя? Что папа купил резиновую лодку, и поэтому море отменяется?
— Ой, да ладно, трагедию развела, — отмахнулся Петр, выбираясь из своего резинового ковчега. Лодка скрипнула под его весом. — Ну не поедут в Турцию, велика беда. Подумаешь, море. Соленая лужа и куча потных туристов. Им полезнее на свежем воздухе. К маме моей в деревню отвезем. Там речка, лес, ягоды. Молоко парное. Огород, опять же — пусть к труду приучаются, а то растут белоручками. Картошку прополют, жуков пособирают. Здоровее будут.
Вера смотрела на него, и ей казалось, что она видит мужа впервые. Перед ней стоял не тот человек, с которым она делила жизнь десять лет, а какой-то чужой, черствый эгоист, для которого собственные дети были чем-то вроде досадной помехи на пути к удовольствиям.
— К маме в деревню? — переспросила она тихо, чувствуя, как дрожат руки. — В тот разваливающийся дом, где туалет на улице и горячей воды нет? Где твоя мать заставляет их полоть с утра до ночи под палящим солнцем, а сама смотрит сериалы? Ты это называешь отдыхом? У Сашки аллергия на амброзию, ты забыл? Ему морской воздух нужен, врач сказал!
— Ничего, таблетки попьет, не сахарный, не растает, — буркнул Петр, начиная раздражаться. Ему не хотелось, чтобы его праздник портили эти бабские причитания. — И вообще, хватит пилить! Я добытчик в семье, я имею право решать, куда идут деньги. Я устал, Вера! Понимаешь? Устал! Мне нужна рыбалка, тишина, костер, друзья. А не твои вопли и детский визг в отеле «всё включено».
Слова падали, как тяжелые камни, разбивая остатки терпения. Вера посмотрела на его сытое, самодовольное лицо, на этот проклятый спиннинг, прислоненный к стене, и её прорвало.
— Мы пять лет не были на море, дети моря не видели, а ты купил себе этот дорогущий спиннинг и лодку?! Тебе вообще плевать на семью? Значит, на твои развлечения деньги есть, а как детям куртки купить — так мы экономим? Всё, с меня хватит такой жизни!
Она схватила со стола пакет с чеком от лодки, который Петр небрежно бросил, и швырнула ему в лицо. Бумажка, порхая, упала прямо в лодку.
— Ты эгоист, Петя! Мелочный, жалкий эгоист! Ты украл у своих детей лето ради куска резины!
Петр побагровел. Он шагнул к ней, нависая всей своей массой, пытаясь задавить авторитетом, как делал всегда.
— Ты рот закрой! — рявкнул он. — Раскудахталась! Кто ты такая, чтобы мне указывать? Сколько ты в эту кубышку положила? Три копейки своих библиотекарских? А я туда ползарплаты носил! Мои деньги — что хочу, то и делаю! Не нравится — ищи себе олигарха, пусть он тебя по курортам возит! А я сказал: дети едут в деревню, я еду на рыбалку. Точка! И чтобы я больше ни слова не слышал про это море!
Он развернулся и пнул пакет с продуктами, который Вера так и не разобрала. Банка горошка покатилась по полу, ударившись о борт лодки.
— И ужин приготовь нормальный, — бросил он через плечо, снова залезая в лодку, словно в крепость. — А то принесла какой-то мусор. Добытчика кормить надо, а не истерики закатывать.
Вера стояла посреди разгромленной мечты. В ушах звенело от его крика, но страшнее всего было то, что крик этот её больше не пугал. Внутри стало пусто и холодно, как в вымерзшем доме. Она смотрела на мужа, который уже забыл о ней и снова любовно протирал тряпочкой блестящий бок лодки, и понимала: диалог окончен. Разговаривать больше не с кем. Там, внутри этой резиновой оболочки, сидел человек, которому она и дети были нужны только как обслуживающий персонал, как удобное дополнение к его комфортной жизни.
Она медленно выдохнула, чувствуя, как отступает истерика, уступая место ледяной решимости.
— Хорошо, Петя, — сказала она тихо, так тихо, что он даже не обернулся. — Ужинать будешь сам.
Она развернулась и пошла не на кухню, а в спальню. Её шаги были твердыми, хотя ноги казались ватными. В голове не было плана, была только одна четкая, звенящая мысль: она не позволит ему уничтожить ещё и её самоуважение. Если он выбрал резиновую лодку вместо семьи — пусть живет с ней. Вера подошла к старому платяному шкафу, открыла дверцу и потянулась к нижней полке, где в коробке с зимней обувью, в левом сапоге, лежал её последний аргумент в этом споре.
Вера опустилась на колени перед шкафом, чувствуя, как холодный ламинат холодит кожу сквозь тонкую ткань брюк. В спальне было тихо, сюда почти не долетал запах резины, но Вера знала: он уже пропитал всю квартиру, въелся в стены, в шторы, в саму суть их семейной жизни. Дрожащими пальцами она нащупала в глубине полки старый, замшевый сапог, который не носила уже года три, но хранила именно для этого случая. Внутри, в самом носке, лежал плотный сверток, перетянутый аптечной резинкой.
Это были «бабушкины» деньги. Наследство, о котором Петр не знал. Вера хранила их не потому, что была жадной или скрытной, а потому что где-то в глубине души, на уровне инстинкта самосохранения, всегда боялась вот такого момента. Момента, когда земля уйдет из-под ног, и опереться будет не на кого. Она вытряхнула купюры на ладонь. Пятитысячные бумажки казались сейчас не деньгами, а билетами в другую жизнь. Здесь хватит на первое время. На съем жилья, на еду, на те самые куртки детям.
Она встала, сунула деньги в карман джинсов и огляделась. Спальня, которую она с такой любовью обставляла, клеила обои, выбирала покрывало в тон шторам, вдруг показалась ей чужой декорацией. Это была комната посторонней женщины — наивной дурочки, которая верила, что «мы» важнее «я».
Вера достала с антресоли чемодан. Тот самый, синий, пластиковый, который они покупали три года назад для поездки в Анапу. На крышке лежал слой пыли. Вера провела по нему пальцем, оставив темную полосу. Она не стала его протирать. Просто расстегнула молнию, и звук «ззз-ыык» прозвучал в тишине как звук разрываемой ткани.
Она начала кидать вещи. Не аккуратно складывать, как делала обычно, а именно кидать. Смена белья, джинсы, пара свитеров. Документы — паспорта, свидетельства о рождении детей, полисы — полетели в боковой карман. Она действовала как робот, у которого отключили модуль эмоций, оставив только программу эвакуации.
Из гостиной донесся голос Петра. Он, видимо, решил, что воспитательная пауза затянулась, и пора проверить, осознала ли жена свою неправоту.
— Ну что ты там затихла? Обиделась, что ли? — он появился в дверях спальни, всё такой же довольный, с яблоком в руке. Хруст откусываемого фрукта был невыносимо громким. — Вер, ну кончай дуться. Сама подумай: лодка останется, а отпуск пролетит — и не вспомнишь. Зато уху сварим на костре, ммм… Пальчики оближешь.
Он увидел открытый чемодан и груду вещей на кровати. Жевание прекратилось. Петр замер, а потом его лицо расплылось в кривой, снисходительной усмешке.
— Ого, какие страсти! Это что, показательное выступление? Решила маму напугать уходом? — он прислонился к косяку, скрестив ноги, всем своим видом показывая, что этот спектакль его забавляет, но не трогает. — И куда же мы собрались на ночь глядя? К Светке своей? Так у неё муж пьет, и двое спиногрызов в одной комнате. Или на вокзал, бомжевать?
Вера не ответила. Она молча открыла шкаф в детской секции (шкаф был общим на всю семью) и начала выгребать вещи Саши и Маши. Футболки, колготки, школьные брюки.
— Ты слышишь меня или оглохла? — в голосе Петра появились визгливые нотки раздражения. Ему не нравилось, что его игнорируют. — Прекрати этот цирк! Положи вещи на место. Никто никуда не пойдет. Я не разрешаю вывозить детей из дома из-за твоей истерики.
Вера на секунду замерла с детской пижамой в руках. Она медленно повернула голову и посмотрела на мужа. Взгляд её был сухим и пустым, как выжженная степь. В нем не было ни ненависти, ни злости — только бесконечная, смертельная усталость и какое-то брезгливое удивление. Она смотрела на него и видела перед собой не мужчину, не отца своих детей, а капризного, переросшего подростка, который нагадил посреди комнаты и теперь искренне не понимает, почему его не хвалят.
— Ты не понял, Петя, — сказала она тихо, и от её спокойного тона Петру стало не по себе. — Это не цирк. И разрешения я у тебя не спрашиваю. Я просто ставлю тебя перед фактом.
— Перед каким фактом? — он нервно хохотнул, но в глазах мелькнул испуг. — Что ты дура набитая? Да кому ты нужна с двумя прицепами? Ты же через два дня приползешь обратно, когда деньги кончатся. У тебя же ни копейки за душой, ты же все на продукты тратишь!
— Думай так, если тебе легче, — Вера захлопнула крышку чемодана и нажала на замки. Щелчки прозвучали как выстрелы. — Но я не вернусь. Ни через два дня, ни через два года. Ты свой выбор сделал. У тебя теперь есть лодка. С ней и живи. Она большая, мягкая, молчит. Идеальная жена для тебя.
Она подхватила чемодан за ручку, проверила вес. Тяжело, но подъемно. Потом взяла с тумбочки зарядку для телефона. Каждое её движение было выверенным, скупым, лишенным суеты.
Петр отлепился от косяка, его лицо начало наливаться красным. Он вдруг осознал, что она не шутит. Что она действительно собирается уйти, и что привычная схема «покричали — помирились» дала сбой. Но вместо того, чтобы испугаться потери, он разозлился ещё сильнее. Его уязвленное самолюбие взвилось на дыбы.
— Ах так? Ну и вали! — заорал он, брызгая слюной. — Катись на все четыре стороны! Думаешь, я держать буду? Да я только рад буду! Тишина в доме, никто мозг не выносит! Скатертью дорога! Только учти: назад не пущу! Будешь под дверью скулить — не открою!
Вера прошла мимо него, даже не вздрогнув от крика. Она зашла в детскую комнату. Саша и Маша сидели на ковре, притихшие, сжимая в руках игрушки. Они всё слышали. Они всегда всё слышали, даже когда родители думали, что говорят тихо.
— Собирайтесь, зайчики, — сказала Вера, стараясь улыбнуться, хотя губы не слушались. — Мы идем в гости. Берите рюкзачки, положите туда самое любимое. Планшеты, зарядки. Быстро.
— Мы к папе больше не вернемся? — спросил семилетний Саша, глядя на мать не по-детски серьезными глазами.
Вера на секунду запнулась, поправляя лямку на его футболке. Врать не хотелось. — Нет, сынок. Не вернемся. Папе нужно побыть одному. Со своими игрушками.
Она выпрямилась, чувствуя, как внутри неё окончательно застывает бетонная стена, отгораживающая прошлую жизнь от настоящей. Там, за стеной, остался Петр со своей лодкой, а здесь, с ней, были дети и дорога в неизвестность. И эта неизвестность пугала её сейчас гораздо меньше, чем перспектива остаться в этой квартире еще хоть на минуту.
В прихожей было тесно. Слишком тесно для четверых людей и одной огромной ошибки, занявшей почти всё жизненное пространство. Вера натягивала на молчаливую Машу легкую ветровку, стараясь не смотреть в сторону гостиной, откуда торчал хищный нос лодки. Дети вели себя неестественно тихо, будто чувствовали: одно лишнее слово, один капризный писк — и хрупкое равновесие, на котором держалась мать, рассыплется в пыль. Саша угрюмо поправлял лямки рюкзака, глядя в пол. Он уже не спрашивал про море, он просто хотел уйти отсюда, от криков отца и запаха резины, который, казалось, въелся даже в одежду.
Петр стоял в проеме, уперев руки в бока. Его агрессия сменилась злой, ядовитой иронией. Он всё еще не верил. Не мог поверить, что эта женщина, которая годами терпела его закидоны, экономила на колготках и молча штопала его рабочие штаны, действительно способна на поступок. В его картине мира бунт на корабле был невозможен — капитан слишком велик, а команда слишком зависима.
— Ну давай, давай, — цедил он сквозь зубы, наблюдая, как Вера застегивает молнию на детской курточке. — Далеко собрались? До остановки? Или такси вызовешь на последние гроши? Вер, ты смешна. Ты сейчас выйдешь за порог, вдохнешь выхлопные газы и поймешь, что идти-то некуда. У Светки твоей муж — зверь, выгонит через час. Родители твои в двушке ютятся, им там самим повернуться негде.
— Отойди, Петя, — Вера выпрямилась. Она была бледной, губы превратились в тонкую белую линию, но глаза оставались сухими. В них застыл холодный, расчетливый блеск, которого Петр раньше никогда не видел.
— А если не отойду? — он сделал шаг вперед, перекрывая собой выход. Его массивная фигура заполнила всё пространство между обувницей и вешалкой. — Ты детей воруешь, между прочим. Я отец, я согласия не давал. Сейчас встану здесь, и никуда вы не пойдете. Будете сидеть, пока дурь из башки не выветрится.
Вера посмотрела на него не как на мужа, а как на досадное препятствие. Как на грязь, которую нужно перешагнуть.
— Ты не отец, Петя. Ты — большой ребенок с дорогой погремушкой, — отчеканила она, и каждое слово падало тяжело, как свинец. — Ты променял нас на кусок резины. Твой выбор сделан. А теперь дай нам пройти, иначе я начну кричать так, что сбежится весь подъезд. И поверь, мне будет не стыдно рассказать людям, почему мы уходим на ночь глядя.
Петр дернулся, словно от пощечины. Он хотел схватить её за руку, тряхнуть, заставить замолчать, вернуть привычную власть. Он сделал резкий выпад вперед, но в тесной прихожей, заставленной пакетами и веслами, которые он сам же притащил из комнаты, места для маневра не было. Его нога запуталась в лямке от чехла для лодочного мотора, валявшегося на полу.
Он нелепо взмахнул руками и тяжело, с грохотом, осел на пол, больно ударившись плечом о косяк. Одно из весел, прислоненных к стене, с металлическим лязгом рухнуло, перегородив ему путь.
— Черт! — взвыл он, хватаясь за ушибленное плечо. — Ты… ты специально это подстроила!
Вера даже не дрогнула. Она перешагнула через упавшее весло, словно это была черта, отделяющая её от прошлого.
— Пошли, дети, — скомандовала она ровным голосом. Саша и Маша, вжав головы в плечи, прошмыгнули мимо сидящего на полу отца. Они боялись на него смотреть.
Вера открыла входную дверь. С лестничной клетки потянуло прохладой и запахом жареной картошки от соседей — запахом нормальной, обычной жизни, которой у них больше не будет. Она достала из сумочки связку ключей. Своих ключей. Подержала их на весу секунду, глядя на брелок в виде сердечка, который Петр подарил ей на какую-то годовщину. Дешевый, китайский пластик, с которого уже слезла позолота.
— Ключи на тумбочке, — бросила она, не оборачиваясь. Связка звякнула о деревянную поверхность. — Замок захлопну.
— Вера! Стоять! — заорал Петр, пытаясь подняться, путаясь в чехле. — Ты пожалеешь! Приползешь на коленях, слышишь?! Я ни копейки тебе не дам! Сдохнете с голоду!
Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал тихо, но для Петра он был громче пушечного выстрела. Этот звук отрезал всё: десять лет брака, совместные ужины, детские болезни, планы на старость. Осталась только глухая, звенящая тишина квартиры.
Петр остался сидеть на полу в прихожей. Он тяжело дышал, лицо горело от гнева и унижения. «Вернется, — стучало у него в висках. — Никуда она не денется. Погуляет час и вернется. Бабы — они такие. Поистерят и успокоятся».
Он с трудом поднялся, пнул проклятый чехол и прошел в гостиную. Там царил полумрак, разбавляемый только светом уличного фонаря. Посреди комнаты, как огромный серый кит, выброшенный на берег, лежала лодка. Она всё так же пахла свежей резиной, но теперь этот запах казался не ароматом приключений, а тяжелым духом склепа.
Петр подошел к своему приобретению. Он провел рукой по борту. Гладкий, холодный ПВХ. «Пять слоев армирования», — вспомнил он слова продавца. Зачем ему теперь эти слои? От кого защищаться?
Он перешагнул через борт и сел на фанерную банку. Прямо так, в домашней одежде, посреди пустой квартиры. Тишина давила на уши. Обычно в это время работал телевизор, на кухне гремела посудой Вера, дети спорили из-за планшета. Теперь было слышно только, как гудит холодильник и тикают часы на стене.
Взгляд Петра упал на чек, который так и валялся на дне лодки, скомканный Верой. Сто двадцать тысяч. Цена свободы. Цена одиночества. Он вдруг понял, что спиннинг, стоящий в углу, больше не вызывает трепета. Это была просто дорогая палка. А лодка — просто куча склеенной ткани. Без восхищенных взглядов Сашки, без ворчания Веры, которая всё равно бы собрала ему бутерброды в дорогу, всё это не имело смысла.
Он пошарил в кармане, достал телефон. На автомате открыл контакты, нашел номер Сереги. Надо позвонить, похвастаться, договориться на завтра. Палец завис над кнопкой вызова. А что он скажет? «Серега, я купил лодку, и от меня ушла жена»? Или: «Приезжай, обмоем, я теперь свободный мужик»?
Слова застряли в горле. Он представил лицо Сереги, который, конечно, поржет, похлопает по плечу, скажет «баба с возу», но потом поедет домой, к своей растолстевшей Ленке и крикливым близнецам. А Петр останется здесь. В этой резиновой ванне.
Телефон выпал из ослабевших пальцев на надувное дно. Петр обхватил голову руками.
— Ну и вали… — прошептал он в пустоту, но голос предательски дрогнул и сорвался.
Он сидел в своей дорогой лодке, посреди океана разрушенной жизни, и понимал, что плыть ему некуда. Шторм, который он сам же и вызвал, смыл всё, оставив его на необитаемом острове посреди бетонной коробки. И спасать его никто не придет, потому что единственного человека, который умел прощать, он только что выставил за дверь. Петр сжался в комок на дне лодки, и впервые за этот вечер тишину нарушил не крик, а сдавленный, жалкий всхлип взрослого мужчины, который слишком поздно понял цену своим игрушкам…
