— Мы живём с тобой в квартире моей мамы, так что она может сюда приезжать всегда, когда хочет! Но вот твоя мать к этой квартире не имеет никакого отношения, так что для неё наши двери закрыты! Если ты меня не понял, то, поверь, ты тут тоже больше жить не будешь! — заявила жена мужу, застегивая пуговицу на манжете строгой белой блузки. Её голос звучал ровно, без истеричных нот, как будто она зачитывала инструкцию к посудомоечной машине, а не выносила приговор семейным отношениям.
Сергей, стоявший у окна с кружкой остывшего кофе, почувствовал, как внутри закипает густая, тяжелая злость. Он ненавидел этот тон Кати — тон школьной учительницы, отчитывающей нашкодившего первоклассника. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь жалюзи, безжалостно высвечивало каждую пылинку в воздухе, делая атмосферу на кухне еще более душной и напряженной.
— Кать, ты себя слышишь вообще? — процедил он, не оборачиваясь. — Это моя мать. Она всю жизнь горбатилась в деревне, огород, скотина, дом этот старый, который вечно сыпется. Она просто хочет отдохнуть. Месяц пожить в городе, сходить в больницу нормальную, в парке погулять. У нас трешка, места вагон. В чем проблема? Твоя мама тут неделями живет, и я слова не говорю, хотя она каждый раз перекладывает мои инструменты на балконе.
— Моя мама купила эту квартиру, Сергей, — Катя подошла к зеркалу в прихожей и начала поправлять идеально уложенные волосы. — Она платила ипотеку десять лет. Она сделала здесь ремонт. Это её территория. А ты здесь, извини за прямоту, на птичьих правах. Мы это обсуждали до свадьбы. Ты согласился.
Сергей резко поставил кружку на подоконник. Звук удара керамики о пластик прозвучал как выстрел. Он развернулся к жене, его лицо пошло красными пятнами.
— То есть я здесь никто? Приживалка? — он сделал шаг в её сторону. — Я, между прочим, продукты покупаю, коммуналку плачу, краны чиню. А как дело доходит до моей семьи, так сразу «птичьи права»? Это несправедливо, Катя. Это просто по-человечески свинство.
Катя даже не вздрогнула. Она взяла с тумбочки ключи от машины и посмотрела на мужа холодным, оценивающим взглядом, в котором не было ни капли сочувствия.
— Справедливость — это понятие для детского сада. Взрослая жизнь строится на договоренностях и праве собственности. Я не хочу видеть здесь постороннего человека целый месяц. Я не хочу терпеть чужие запахи, чужие привычки и разговоры про рассаду по вечерам. Я устаю на работе, мне нужен покой. Твоя мама — прекрасная женщина, но пусть она отдыхает в санатории. Купи ей путевку, если ты такой заботливый сын.
— У меня нет денег на санаторий, ты же знаешь, мы машину ремонтировали, — огрызнулся Сергей. — И ей не нужен санаторий, ей нужно внимание сына!
— Тогда езжай к ней в деревню и уделяй внимание сколько влезет. Хоть месяц, хоть год, — отрезала Катя, надевая легкий плащ. — Разговор окончен, Сережа. Я не шучу. Если я приду вечером и увижу здесь Валентину Ивановну с чемоданами, ты поедешь ночевать вместе с ней на вокзал. Или в гостиницу. Или куда хотите. Ключи свои можешь сразу на тумбочке оставить.
Она открыла дверь, и с лестничной клетки потянуло прохладой и запахом чьих-то духов.
— Хорошего дня, — бросила она напоследок и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Замок щелкнул, отсекая Сергея от внешнего мира, оставляя его один на один с его бессильной яростью.
Сергей остался стоять в прихожей, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Его трясло. Это было не просто обидно, это было унизительно до тошноты. Она даже не дала ему возможности возразить, просто раздавила фактами, как таракана тапком. «Квартира мамы», «птичьи права», «посторонний человек». Эти фразы крутились у него в голове, разжигая пламя бунта.
Он прошел обратно на кухню, сел за стол и уставился на идеальный порядок, который так любила Катя. Ни одной лишней вещи, стерильная чистота, модный серый цвет фасадов. Всё здесь кричало о том, что это не его дом. Но именно это ощущение чуждости вдруг вызвало в нем дикое, почти подростковое желание сделать всё наоборот. Показать, кто здесь мужчина. Доказать, что его слово тоже чего-то стоит.
— Посмотрим, — пробормотал он, доставая телефон. — Посмотрим, как ты запоешь, когда мама уже будет здесь. Не выгонит же она пожилого человека на ночь глядя. Совести не хватит. Поорет, подуется пару дней и успокоится. Зато мама отдохнет.
Он был уверен, что Катя блефует. Ну не может нормальная женщина, пусть и с характером, выставить свекровь за дверь. Это же дикость, это против всех норм морали. Она просто пугает его, пытается дрессировать.
Сергей нашел в контактах «Мама» и нажал вызов. Гудки шли долго, видимо, Валентина Ивановна была в огороде. Наконец, в трубке раздался запыхавшийся, родной голос:
— Алло, Серёженька! Случилось чего, сынок? Ты чего так рано?
— Привет, мам, — Сергей постарался, чтобы голос звучал бодро и уверенно. — Ничего не случилось. Собирайся. Я сегодня за тобой приеду, как и договаривались.
— Ой, да ты что? — голос матери задрожал от радости и волнения. — А Катенька не против? Ты же говорил, у неё работа, устает она… Может, не надо, сынок? Я уж тут как-нибудь, грядки еще не полоты…
— Мам, прекрати, — жестко перебил её Сергей, чувствуя, как внутри укрепляется решимость. — Катя сама предложила. Говорит, пусть Валентина Ивановна приедет, развеется, мы соскучились. Так что бросай свои грядки, собирай вещи. Рыбки там возьми, если есть, солененькой или свежей, пожарим.
— Ой, радость-то какая! — засуетилась на том конце провода мать. — Есть, конечно, есть! Дядя Миша вчера карасей принес, свежайшие! Я сейчас, сынок, я мигом! Часа через два готова буду!
— Жди, выезжаю, — Сергей нажал отбой и с вызовом посмотрел на пустой стул, где еще недавно сидела жена.
Он чувствовал себя победителем. Он принял мужское решение. Он не позволил собой помыкать. В его голове уже рисовалась картина уютного семейного вечера: мама жарит карасей, он пьет чай, а Катя, видя эту идиллию, смягчается и понимает, что была неправа. Он даже не подозревал, насколько глубоко он ошибался в оценке собственной жены.
Сергей быстро переоделся, схватил ключи от машины и выбежал из квартиры, не подозревая, что возвращаться сюда ему придется совсем ненадолго.
Сергей распахнул входную дверь широким жестом, словно приглашая в царские палаты. Валентина Ивановна, кряхтя и тяжело дыша после подъема на третий этаж (лифт, как назло, решили не ждать), ввалилась в прихожую. В обеих руках она сжимала ручки огромных клетчатых сумок, тех самых, с которыми в девяностые челноки штурмовали границы. От сумок и от самой Валентины Ивановны пахло деревней: сырой землей, погребом и немного старым, залежавшимся в шкафу текстилем. Этот густой, плотный дух мгновенно вступил в конфликт с тонким ароматом дорогого интерьерного диффузора с нотками сандала, который Катя покупала в специализированном бутике.
— Ох, ну и тяжесть, — выдохнула Валентина Ивановна, с глухим стуком опуская баулы прямо на светло-бежевый коврик. Грязь с дна сумок тут же впечаталась в ворс. — Ну, здравствуй, дом родной! А чисто-то как у вас, Сереженька, прям как в операционной. Ни пылинки, ни соринки. Сразу видно — детей пока нет, пустовато как-то, холодно.
Она, не разуваясь, сделала пару шагов по ламинату, оставляя за собой едва заметные влажные следы от уличной обуви. Сергей, вместо того чтобы одернуть мать, лишь довольно улыбнулся. Ему казалось, что с появлением матери квартира наконец-то начала оживать, наполняться чем-то настоящим, а не этой журнальной стерильностью, которую так оберегала Катя.
— Проходи, мам, располагайся, — сказал он, подхватывая одну из сумок. — Ты пока на кухню иди, я вещи в гостевую отнесу. Или нет, давай сразу рыбу доставай, есть хочется — сил нет.
— Сейчас, сынок, сейчас, кормилец ты мой, — засуетилась Валентина Ивановна. Она скинула старое драповое пальто прямо на банкетку, проигнорировав вешалку, и по-хозяйски направилась на кухню.
Через десять минут кухня, являвшая собой образец минимализма и эргономики, превратилась в филиал деревенской ярмарки. На столешнице из искусственного камня, где Катя запрещала оставлять даже кружку с водой, теперь громоздились трехлитровые банки с солеными огурцами, пакеты с картошкой, из которых сыпался песок, и свертки, завернутые в промасленную газету.
Валентина Ивановна развернула главный сверток. Речные караси, скользкие, с мутными глазами, пахли тиной и речной сыростью. Запах был резким, въедливым, он моментально заполнил всё пространство, вытесняя воздух.
— Сейчас мы их, голубчиков, — приговаривала мать, доставая из недр своих баулов бутылку мутного подсолнечного масла. — Я своего привезла, домашнего, пахучего! А то на вашем рафинированном жарить — только продукты переводить, ни вкуса, ни цвета.
Она щедро плеснула густое, темно-желтое масло на дорогую сковороду с антипригарным покрытием, которую Катя берегла как зеницу ока и мыла только специальной губкой. Сергей сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и с умилением наблюдал за процессом. Ему нравилось, как мать ловко, по-простому управляется на этой чужой, слишком сложной кухне.
— Мам, ты там поаккуратнее с плитой, она индукционная, сенсорная, — лениво предупредил он, откусывая кусок соленого огурца прямо с ножа.
— Да разберусь я, чай не барыня, — отмахнулась Валентина Ивановна, с силой тыкая пальцем в стеклянную панель.
Сковорода зашипела. Как только рыбины коснулись раскаленного масла, вверх взметнулся столб сизого дыма. Кухню накрыло тяжелым, удушливым смрадом жареной речной рыбы вперемешку с запахом горелых семечек от нерафинированного масла. Брызги жира летели во все стороны: на белоснежный фартук кухни, на хромированный кран, на стеклянные дверцы шкафчиков. Вытяжку Валентина Ивановна включать не стала — шумит сильно, разговаривать мешает.
— А Танька-то, соседка наша, представляешь, козу продала! — громко вещала она, переворачивая карася вилкой и царапая дно сковороды. Скрежет металла о тефлон резанул слух, но Сергей даже не поморщился. — Говорит, невыгодно стало. А сама, дура, самогон гонит и продает втихую участковому. Ой, Сережка, а что у вас хлеба-то черного нет? Один этот батон ватный? Ну разве это еда?
Сергей слушал её болтовню и чувствовал странное, пьянящее чувство удовлетворения. Ему казалось, что он вернул себе контроль над своей жизнью. Вот он, сидит на своей кухне (да, своей, он тут живет!), его мать готовит ему ужин, пахнет едой, а не химией. И плевать на Катины правила. Плевать на её «право собственности». Семья важнее квадратных метров.
— Вкусно пахнет, мам, — сказал он, вдыхая прогорклый чад. — Сто лет такой рыбы не ел.
— Так кушай, сынок, кушай, тебе силы нужны, ты мужик, — Валентина Ивановна выложила первую партию обугленных карасей на тарелку, не подстелив даже салфетку. Масло стекало с рыбы мутной лужицей.
Дым начал расползаться по квартире, проникая в спальню, в гардеробную, впитываясь в одежду, в шторы, в обивку дивана. Это был запах бескомпромиссного, наглого вторжения. Сергей был уверен: когда Катя вернется и увидит этот уют, этот накрытый стол, она, конечно, поморщится для вида, может, поворчит про запах, но потом сядет, поест и успокоится. Она поймет, что глупо воевать с реальностью. Мать уже здесь. Рыба пожарена. Факты — вещь упрямая.
Он посмотрел на часы. Катя должна была прийти с минуты на минуту.
— Ты, мам, садись тоже, не суетись, — благодушно сказал Сергей. — Сейчас Катя придет, вместе поужинаем. Сюрприз ей будет.
— Да уж, сюрприз так сюрприз, — хохотнула Валентина Ивановна, вытирая жирные руки о кухонное полотенце, висевшее на рейлинге — то самое, декоративное, льняное, которое Катя использовала только для красоты. Теперь на нем расплывались безобразные желтые пятна. — Надеюсь, невестка оценит. Я ведь для вас стараюсьЧасть 2
Дорога до деревни и обратно заняла больше времени, чем рассчитывал Сергей. В город они въехали уже после обеда, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая панельные многоэтажки в тревожные багровые тона. Багажник его старенького седана был забит под завязку: мешки с картошкой, банки с соленьями, какие-то узлы с вязаными вещами, которые Валентина Ивановна упорно называла «приданым», и, конечно же, злополучный пакет с рыбой.
Когда они вошли в квартиру, тишина идеально убранного пространства мгновенно взорвалась. Валентина Ивановна была женщиной крупной, громкой и, казалось, занимала собой сразу всё пространство. Она внесла в стерильную прихожую запах улицы, дешевого стирального порошка и чего-то неуловимо деревенского — смеси дыма и старых вещей.
— Ох, ну и хоромы! — громогласно восхитилась она, сбрасывая с ног тяжелые ботинки прямо посередине коврика, игнорируя специальную полку для обуви. — Чистота-то какая, аж ступить страшно. Ну ничего, сейчас обживем, сейчас дух жилой пустим. А то как в больнице, ей-богу.
Сергей, чувствуя легкий укол беспокойства, быстро задвинул её обувь в угол, но тут же одернул себя. Он хозяин. Он имеет право не трястись над каждым сантиметром ламината.
— Проходи, мам, на кухню, — сказал он, занося сумки. — Я сейчас вещи разберу.
— Да какие вещи, Сережа! Ты на себя посмотри, исхудал весь! — всплеснула руками мать, уже по-хозяйски направляясь в святая святых Кати — на кухню. — Кожа да кости! Жена-то небось одними салатами кормит? Ничего, мать приехала, мать откормит. Я карасиков привезла, жирненькие, сладкие! Сейчас пожарим со сметанкой!
Сергей на секунду замер. Он знал, что Катя ненавидит запах жареной рыбы. Она вообще не переносила резких запахов в доме, предпочитая ароматы кофе и дорогих диффузоров. Но голод и желание утвердить свою власть перевесили здравый смысл.
— Давай, мам, — махнул он рукой. — Жарь. Сто лет нормальной еды не ел.
На кухне началась бурная деятельность. Валентина Ивановна, напевая что-то под нос, распахнула пакет. По кухне, перебивая тонкий аромат ванили, поплыл тяжелый, сырой запах тины и речной рыбы. Мать достала большую чугунную сковороду, которую привезла с собой («У вас там небось эти новомодные, на которых ничего не прожаришь!»), и водрузила её на стеклокерамическую плиту.
— Мам, аккуратнее с плитой, она царапается, — вяло предупредил Сергей, наблюдая, как мать щедро, от души льет на сковороду нерафинированное подсолнечное масло.
— Да что ей сделается, железяке! — отмахнулась Валентина Ивановна. — Ты мне лучше скажи, где у вас мука? И соль? Всё попрятали, ничего не найдешь. У нормальных людей всё на столе стоит, а тут… шкафы эти без ручек, тьфу, срам один.
Она начала открывать все ящики подряд, бесцеремонно переставляя баночки со специями, сдвигая идеально выстроенные ряды круп. Найдя муку, она высыпала горку прямо на разделочную доску, которую Катя использовала только для фруктов.
Через пять минут кухня наполнилась сизым чадом. Вытяжку Валентина Ивановна включать отказалась наотрез, заявив, что она «гудит как трактор» и мешает разговаривать. Масло шкворчало, брызги летели во все стороны, оседая жирными каплями на белоснежном фартуке кухни, на столешнице из искусственного камня, на хромированных приборах.
— Вот тетя Люба, соседка наша, — вещала мать, переворачивая шкворчащие тушки, — говорила, что зря ты в город подался. Но я ей сказала: мой Сережка в люди выбился! У него квартира, жена городская. А она мне: «Попомни моё слово, Валька, загоняют они его там». А я смотрю — и правда! Бледный ты, круги под глазами. Работаешь много?
— Много, мам, — вздохнул Сергей, садясь за стол и с наслаждением вдыхая густой, маслянистый запах, напоминающий детство. Ему вдруг стало так спокойно. Вот она, настоящая жизнь. Не эти холодные ужины с доставкой, не эти разговоры о котировках и планах на отпуск через год. А вот это — жареная рыба, мать в цветастом халате, тепло.
— Ну вот, первая партия готова! — торжественно объявила Валентина Ивановна, вываливая золотистых, истекающих жиром карасей на тарелку.
Она поставила блюдо на стол, подвинув вазу с сухоцветами, которая тут же опасно накренилась. Жирное пятно от дна тарелки расплылось по дизайнерской салфетке.
— Ешь, сынок, пока горячее! Руками ешь, так вкуснее!
Сергей вгрызся в хрустящую корочку. Вкусно. Безумно вкусно. Он ел, пачкая пальцы, выплевывая мелкие косточки прямо на край тарелки, и чувствовал, как внутри растет уверенность в своей правоте. Катя придет, увидит этот уют, попробует рыбу, и её сердце оттает. Ну не может же она быть настолько черствой, чтобы разрушить этот семейный вечер из-за каких-то принципов.
— А Катька твоя во сколько будет? — спросила мать, загружая вторую партию рыбы. Дым уже стоял коромыслом, въедаясь в шторы, в обивку стульев, в обои.
— Скоро должна быть, — Сергей глянул на часы. — Через полчаса где-то.
— Ну и славно. Я ей тоже оставила, самых крупных. Пусть поест баба, а то небось на диетах своих сидит, тощая, аж смотреть больно. А кстати, Сереж, я там в ванной полотенца ваши перевесила, а то неудобно висели. И шампуни в шкаф убрала, чтоб пыль не собирали. Хозяйке-то некогда, так я помогла.
Сергей поперхнулся куском рыбы. Он представил лицо Кати, когда она увидит, что кто-то трогал её косметику в ванной. Но тут же успокоил себя. Мама же как лучше хотела. Это помощь. За помощь спасибо говорят, а не ругаются.
— Спасибо, мам, — сказал он, вытирая жирные губы бумажным полотенцем. — Ты у меня золотая.
Валентина Ивановна просияла, её лицо раскраснелось от жара плиты. Она чувствовала себя здесь нужной, полезной, почти хозяйкой. Она не понимала, что каждым своим движением, каждой каплей жира, каждым переставленным предметом она подписывала приговор пребыванию здесь.
Сергей откинулся на спинку стула, сытый и довольный. Он не замечал, что квартира, пропитанная запахом гари, перестала быть тем стильным жилищем, которым так гордилась его жена. Теперь это была просто жилплощадь, захваченная чужим бытом. И где-то внизу, у подъезда, уже парковалась машина Кати.
Замок поддался не сразу, словно квартира сама сопротивлялась тому, чтобы пускать хозяйку внутрь. Катя, уставшая после совещания, мечтала только об одном: тишине, бокале прохладного вина и идеальном порядке, который всегда действовал на неё успокаивающе. Она повернула ключ, нажала на ручку и шагнула через порог.
Удар был физически ощутимым. Вместо привычного тонкого аромата сандала и свежести её встретила плотная, тошнотворная стена запаха горелого масла и дешевой речной рыбы. Этот смрад был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Он пропитал воздух, забил легкие и моментально вызвал спазм в желудке. Катя замерла, не в силах сделать вдох. Её взгляд упал на пол: на её безупречно чистом бежевом коврике, который она заказывала из Италии, стояли грязные, растоптанные ботинки с налипшими комьями чернозема. Рядом валялись какие-то клетчатые сумки, из которых торчали тряпки.
— О, а вот и хозяюшка наша! — раздался громкий, визгливый голос из кухни.
Катя медленно, словно во сне, сняла туфли, стараясь не наступить на ошметки грязи, и прошла по коридору. С каждым шагом запах становился невыносимее. Она вошла в кухню и остановилась в дверном проеме. Картина, представшая перед ней, могла бы стать иллюстрацией к фильму о вандализме.
Её кухня — её гордость, её белоснежное царство минимализма — была уничтожена. На столешнице из искусственного камня расплывались жирные желтые пятна. Повсюду валялась рыбья чешуя, прилипшая к поверхностям, как слюда. В раковине громоздилась гора грязной посуды. А посреди этого хаоса, за столом, застеленным газетой (газетой на её столе!), сидел Сергей. Он держал в руках кусок жареной рыбы, масло текло по его подбородку, а лицо выражало абсолютное, сытое довольствие.
Рядом, у плиты, стояла Валентина Ивановна. Она была в старом выцветшем халате, поверх которого нацепила Катин любимый льняной фартук, уже безнадежно испорченный жирными брызгами.
— Ну, здравствуй, Катенька! — Валентина Ивановна шагнула к ней, раскинув руки для объятий. От неё пахло потом и жареным луком. — А мы тут тебя заждались! Смотри, какой пир закатили! Ты-то небось голодная, кожа да кости, смотреть страшно. Сейчас мы тебя откормим, карасики — во! Сладкие, как мед!
Сергей вытер руки о бумажную салфетку, скомкал её и бросил в тарелку с рыбьими костями. Он улыбался той самой снисходительной улыбкой, которую Катя ненавидела больше всего. Улыбкой человека, уверенного, что он перехитрил систему.
— Привет, котёнок, — сказал он расслабленно. — Ну вот, видишь? Мама приехала, сюрприз хотел сделать. Не сердись, ладно? Смотри, как по-домашнему посидим. Ты же сама говорила, что уюта не хватает.
Катя молчала. Она смотрела на мужа, и внутри у неё что-то оборвалось. Не было ни истерики, ни желания кричать, ни слез. Было только ледяное, кристально чистое понимание: всё кончено. Этот человек не просто не уважает её. Он её не слышит. Он считает её слова пустым звуком, капризом, который можно переломить через колено, поставив перед фактом. Он привел в её дом чужого человека, наплевав на прямой запрет, и теперь сидит и ждет, что она проглотит это унижение вместе с вонючей рыбой.
— Кать, ну ты чего застыла? — голос Сергея стал чуть менее уверенным, наткнувшись на её стеклянный взгляд. — Садись, рыба стынет. Мать старалась, везла через всю область.
— Да ты не стесняйся, дочка! — подхватила Валентина Ивановна, не замечая напряжения. — Я там у тебя в шкафчиках прибралась немного, а то крупы не пойми как стояли, и полотенца в ванной перевесила, а то неудобно. Ты уж не серчай, я по-свойски.
Это стало последней каплей. «Прибралась в шкафчиках». «Перевесила полотенца». Катя почувствовала, как холодная ярость заливает сознание, вытесняя все эмоции. Она медленно перевела взгляд с грязной плиты на мужа.
— Я предупреждала тебя, Сергей, — тихо произнесла она. Её голос был ровным, лишенным интонаций, как у робота. — Я сказала тебе утром: если твоя мать будет здесь, вы оба уйдете.
Сергей фыркнул, всё еще не веря в серьезность происходящего.
— Ой, да ладно тебе начинать! Ну сказала и сказала, погорячилась. Не выгонишь же ты родную мать на улицу на ночь глядя? Это просто смешно, Кать. Хватит сцен. Садись жрать, пока горячее.
Катя ничего не ответила. Она развернулась на каблуках, четко, по-военному, и вышла из кухни.
— Куда пошла-то? — крикнула ей в след свекровь. — Руки мыть? Так полотенце я тебе чистое повесила, то, с петухами!
Катя прошла в спальню. В комнате тоже пахло гарью — дверь была открыта. Она подошла к шкафу-купе, сдвинула зеркальную створку. Вот она, куртка Сергея — любимая, кожаная. Рядом джинсы, в которых он пришел с работы. Она сгребла их в охапку. Потом вернулась в прихожую.
С банкетки она взяла драповое, тяжелое от въевшейся пыли пальто Валентины Ивановны. Сверху бросила куртку мужа. Взяла его ботинки — прямо грязные, как они есть.
— Катя, ты что там делаешь? — голос Сергея из кухни звучал уже встревоженно. Послышался скрежет стула по полу.
Катя открыла входную дверь. Лестничная площадка была пуста и освещена тусклым светом лампы. Она сделала шаг за порог и с размаху швырнула вещи на бетонный пол подъезда. Ботинки с грохотом ударились о железную дверь лифта, пальто грузной кучей осело на кафеле.
Сергей выбежал в коридор, жуя на ходу. Увидев открытую дверь и пустую вешалку, он замер. Его лицо вытянулось, сменив выражение сытого самодовольства на растерянность и испуг.
— Ты… Ты что творишь?! — заорал он, бросаясь к выходу. — Ты совсем больная?! Это мамино пальто!
Следом выкатилась Валентина Ивановна, вытирая руки о передник.
— Что случилось? Сережа? — она увидела свои вещи на грязном полу подъезда и охнула, прикрыв рот ладонью. — Господи, да что же это деется…
— Вон, — коротко сказала Катя. Она стояла у открытой двери, держась за ручку, бледная, но абсолютно спокойная. — Оба. Сейчас же.
— Ты не посмеешь! — Сергей побагровел, его кулаки сжались. — Ты не имеешь права! Мы женаты! Это и мой дом!
— Это квартира моей матери, — отчеканила Катя, глядя ему прямо в переносицу. — Ты здесь никто. И ты только что доказал, что тебя здесь быть не должно. Убирайся к своей рыбе, к своим грядкам, к своей маме. Выметайся.
Сергей сделал шаг к ней, намереваясь, видимо, схватить её за руку или затолкнуть обратно в квартиру, но в глазах Кати было столько ледяной решимости, что он невольно остановился. Он понял: она не шутит. Она не играет. Это конец.
Сергей замер на лестничной клетке, глядя на кучу вещей, сваленных у мусоропровода, как на какую-то сюрреалистичную инсталляцию. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Это было слишком абсурдно, слишком дико. Он — здоровый мужик, глава семьи — стоит в подъезде в одних носках и домашних трениках, а его жена, эта тихая, всегда такая правильная Катя, выкидывает его вещи, словно он какой-то нашкодивший кот.
— Ты совсем с катушек слетела? — заорал он, поворачиваясь к ней. Его лицо перекосило от бешенства, вены на шее вздулись. — А ну быстро открыла дверь и занесла всё обратно! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Это мать моя! Ты человека пожилого позоришь!
Он сделал резкий выпад в её сторону, намереваясь силой втолкнуть её внутрь квартиры, отодвинуть с прохода, показать, кто здесь главный. Но Катя не шелохнулась. Она стояла в дверном проеме, уперевшись плечом в косяк, и в её позе было столько свинцовой тяжести, что Сергей невольно затормозил в полуметре от неё. В её глазах не было ни страха, ни истерики — только брезгливость, с какой смотрят на раздавленное насекомое.
— Я всё прекрасно понимаю, Сергей, — её голос звучал пугающе тихо на фоне гулкого подъездного эха. — Я очищаю свою квартиру от грязи. От рыбьей вони, от чужих сапог и от человека, который не понимает слова «нет».
Валентина Ивановна, до которой, наконец, начал доходить ужас ситуации, выбежала на площадку вслед за сыном. Она семенила в растоптанных тапочках, прижимая руки к груди, её глаза бегали от сына к невестке.
— Катенька, дочка, да ты что же это… — запричитала она, пытаясь заглянуть Кате в глаза. — Ну пожарили рыбку, ну не углядела, так проветрим! Зачем же так, на ночь глядя? Куда ж мы пойдем-то? Сережа, скажи ей!
— Ничего я ей говорить не буду! — рявкнул Сергей, чувствуя, как страх сменяется яростью. — Она сейчас сама всё осознает. Катя, отойди. Я захожу, и мы забываем этот бред как страшный сон. Иначе…
— Иначе что? — перебила его Катя. Она даже не моргнула. — Ударишь меня? В моей собственной квартире? Попробуй.
Сергей задохнулся от возмущения. Он привык, что Катя всегда сглаживала углы, всегда искала компромисс. Он рассчитывал на скандал, на крики, но не на этот ледяной, непробиваемый монолит. Он шагнул вперед, пытаясь протиснуться мимо неё в прихожую.
— Дай пройти, дура!
В этот момент Катя действовала рефлекторно и молниеносно. Она не стала вцепляться ему в волосы или царапать лицо. Она просто уперлась обеими ладонями ему в грудь и со всей силы, вложив в это движение всю накопившуюся за вечер злость, толкнула его от себя.
Сергей, не ожидавший физического отпора и стоявший на скользкой кафельной плитке в носках, потерял равновесие. Он нелепо взмахнул руками и попятился назад, споткнулся о брошенное пальто матери и едва не растянулся на грязном полу подъезда.
— Ах ты стерва! — выдохнул он, хватаясь за перила, чтобы устоять.
Валентина Ивановна взвизгнула и кинулась к сыну, поддерживая его под локоть.
— Сереженька! Ой, батюшки! Катька, ты что, белены объелась?! Мужа родного толкать!
Катя шагнула назад, за порог, в безопасность своей квартиры. Она нагнулась, подхватила с пола сумку Валентины Ивановны — ту самую, с остатками рыбы и банками, которую свекровь так и не успела разобрать до конца, — и швырнула её под ноги мужу. Послышался звон разбитого стекла: видимо, одна из банок с огурцами не пережила полета. Рассол начал растекаться по бетонному полу, смешиваясь с грязью.
— Забирайте, — сказала Катя. — Это ваше. И рыба ваша. И вонь эта ваша. Мне чужого не надо.
— Ты пожалеешь! — орал Сергей, его лицо пошло красными пятнами. Он выглядел жалко: в домашней одежде, растрепанный, на фоне мусоропровода. — Ты приползешь ко мне! Ты одна останешься, никому не нужная, в своей этой стерильной коробке! У тебя никого нет, кроме меня!
— У меня есть я, — отрезала Катя. — И у меня есть квартира, в которой теперь будет чисто.
Она взялась за ручку тяжелой металлической двери.
— Катя! Стой! Ключи! У меня ключи на тумбочке остались! — вдруг осознал Сергей, и в его голосе прорезалась настоящая паника. Спесь слетела с него мгновенно. Он понял, что это не игра. Он стоит в подъезде без ключей, без денег, без телефона, который тоже остался на зарядке на кухне.
— Катенька, не надо! — взмолилась Валентина Ивановна, бросаясь к двери, но было поздно.
Катя посмотрела на них в последний раз. В её взгляде не было торжества, только усталость и брезгливость, словно она выносила мусор, который слишком долго копился.
— Я предупреждала. Теперь живите вместе где хотите, — произнесла она четко, глядя прямо в глаза мужу. — Хоть в деревне, хоть на вокзале.
Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим звуком, отсекая их от тепла и света. Щелкнул замок — один оборот, второй. Затем лязгнула задвижка — ночной «сторож», который нельзя открыть снаружи никаким ключом.
Наступила тишина, которая длилась ровно секунду. А потом в железное полотно двери обрушился град ударов.
— Открой! Открой, сука! — вопил Сергей, колотя кулаками по металлу. — Ты не имеешь права! Пусти! Мне на работу завтра! Отдай телефон!
— Сережа, что же делать-то? Сережа! — голосила рядом Валентина Ивановна.
Катя стояла в прихожей, прижавшись спиной к холодной двери. Удары отдавались вибрацией в её позвоночнике, но страха уже не было. Она чувствовала, как с каждым ударом, с каждым проклятием, несущимся с той стороны, из неё выходит напряжение последних лет. Она глубоко вдохнула. Воздух всё еще пах гарью и рыбой, но теперь это был просто запах, который можно выветрить. Она знала, что клининг приедет завтра утром. Она знала, что сменит замки. Она знала, что больше никогда не увидит этих людей.
Она медленно сползла по двери на пол, закрыла лицо руками и… улыбнулась. Впервые за долгое время она была дома одна. И это было прекрасное чувство абсолютной, звенящей свободы. За дверью продолжал бесноваться чужой человек, но это уже были проблемы жилищно-коммунального хозяйства, а не её семьи. Семьи у неё больше не было, и слава богу…
