Звук пощёчины раздался, словно выстрел. На мгновение воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Авдотьи, которая замерла, прижав ладонь к пылающей щеке.
— Знай своё место, нахлебница! — Софья, раскрасневшаяся от гнева, всё ещё сжимала кулаки, сверкая глазами на свою жертву. Понимая, что перешла границы дозволенного, девушка была не в силах остановиться.
Для Дуняши этот удар стал последней каплей в чаше терпения, переполненной годами унижений. Забившись в угол, она уже не скрывала слёз – горьких, обидных, выжигающих глаза. Мысль о том, чтобы оставаться в этом доме, где её не считают за человека, была невыносима. Но куда идти? Где искать кров? В огромном Петербурге у неё не было ни души.
В этот момент из своей мастерской, где он работал над новым заказом, вышел хозяин дома – действительный статский советник, профессор Императорской Академии художеств Иван Петрович Мартос.
Для всего просвещённого Петербурга он был маститым скульптором, творцом монумента Минину и Пожарскому, который в 1818 году с триумфом установили на Красной площади в Москве. Современники называли его «русским Фидием», он заставлял мрамор «плакать», если Мартос ваял надгробие. Скульптор был обласкан, признан, уважаем, но дома, среди многочисленной родни, его ждали совсем иные заботы.
Выходец из казачьей семьи с Гетманщины, попавший в Петербург благодаря своему таланту, Мартос привык жить на широкую ногу и с открытой душой. Его квартира в здании Академии художеств, по соседству с семьёй вице-президента Фёдора Толстого, была вечным «пристанищем» для молодёжи и бедных родственников.
Иван Петрович, по воспоминаниям Марии Каменской, был «милейшим старичком», который хлебосольно привечал всех, кто просил приюта. В его большой комнате, служившей и мастерской, и столовой, вечно царил шум, а на антресолях ютились «нищие родственницы и дети друзей».
Сам мужчина пережил страшное личное горе: первая жена, красавица Матрёна Львовна, подарившая ему одиннадцать детей, угасла в 1807 году, оставив вдовца с огромным семейством на руках.
Иван Петрович лично занимался воспитанием отпрысков, мечтая выдать дочерей непременно за художников, чтобы династия продолжилась. И ему это во многом удалось. Старшую красавицу Анастасию он прочил в жёны портретисту Варнеку, но своенравная дочь высокомерно считала, что все художники «неотёсанное мужичьё» и вышла замуж за учёного Лузанова, разбив сердце бедному живописцу.
Другие же дочери послушались отца: Вера стала женой художника Алексея Егорова, Софья – супругой секретаря Академии художеств Григоровича, Любовь – архитектора Мельникова. Сыновья пошли разными путями: Никита, старший, пошёл по творческой стезе, окончил Академию художеств, Алексей стал инженерным офицером и дослужился до действительного статского советника, а Пётр избрал военную карьеру, став полковником.
В этом огромном, шумном и знаменитом доме, среди дочерей на выданье и внуков, жила бедная сирота Авдотья Афанасьевна Спиридонова. Девушка была дальней родственницей покойной Матрёны Львовны и, оставшись после смерти разорившихся родителей без куска хлеба, нашла приют у Мартоса из жалости.
Девицы Мартос, свыкшиеся с мыслью, что Дуняша – всего лишь бесправная нахлебница, живущая в доме из милости, не упускали случая указать ей на её низкое положение.
Таковы были обстоятельства пощёчины. Когда шум достиг мастерской, Иван Петрович вышел узнать, в чём дело. Увидев зареванную Дуняшу, которая уже увязывала в узел свои нехитрые пожитки, посмотрев на лица смущённых дочерей, скульптор не стал устраивать скандала. Молча, с непроницаемым лицом, он удалился в свои покои. А через четверть часа предстал перед собравшимися в полном параде: синий вицмундир, ордена на шее – всё как полагается по этикету.
В полной тишине, не обращая внимания на остолбеневших дочерей, он подошёл к плачущей в углу девушке и, галантно расшаркавшись, произнёс:
— Милостивая государыня, Авдотья Афанасьевна, имею честь просить вашей руки!
— Чего изволите, дяденька? — вздрогнула Дуняша, не веря своим ушам и не понимая, что происходит. Она всегда звала его «дяденькой», а он её – просто Дуничкой.
— Имею честь просить вашей руки… — повторил скульптор. — Не откажите мне в счастье назваться вашим мужем… Будьте мне доброю женой…
— Да разве же это можно?! Нет, я не смею! — испуганно воскликнула девушка, глядя на старика, которого она считала своим благодетелем.
— Можно, коли вы согласитесь, от вас зависит моё счастье… — твёрдо ответил Мартос. И, резко повернувшись к ошеломлённым дочерям, уже стальным голосом отчеканил: — Вы не умели уважать бедную сироту, которую я любил как дочь! Нанесли ей обиду, которую я один могу смыть… Так теперь вы будете уважать Авдотью Афанасьевну как мать! И горе тому, кто осмелится перечить моей супруге!
Эта сцена, описанная позже в мемуарах Марии Каменской, стала легендой в стенах Академии. Рыцарский поступок профессора, решившего восстановить справедливость столь неожиданным образом, поверг всех в шок. Но Иван Петрович был непоколебим.
Пару обвенчали. Бывшая «нахлебница» стала хозяйкой дома. В Академии шептались: «Как неприлично!», ведь Мартосу было уже под шестьдесят. Разница в возрасте между детьми от первого и второго браков была огромной: старшая дочь Анастасия родилась в 1783 году, а младшая от второго брака, Екатерина, появилась на свет лишь в 1814-м — разница в тридцать один год. Младшие дочери скульптора от первого брака, Любовь и Вера, были ровесницами своей мачехи.
Авдотья Афанасьевна с достоинством приняла свою новую роль, не помнила зла и «всю жизнь щедро платила падчерицам за зло добром», как свидетельствуют те же мемуары. В 1814 году, вскоре после свадьбы, в семье произошло радостное событие: восемнадцатого ноября родилась дочь, которую назвали Екатериной. А в 1817 году — сын Александр, который прожил всего два года. Катенька стала всеобщей любимицей. Иван Петрович души в ней не чаял, в письмах племяннику постоянно сообщал о её успехах: «читает очень хорошо», «начала учиться на фортепьяно».
Когда настала пора выдавать Катеньку замуж, отец выбрал ей суженого – архитектора Василия Алексеевича Глинку, человека уже немолодого и богатого. Сцена, описанная Каменской, поражает своей курьёзностью. Мартос, снова в парадном мундире, призвал дочь и объявил:
— Катенька! Вот почтеннейший Василий Алексеевич делает нам честь просить твоей руки. Мы с маменькой согласны. Катенька, которой не было и шестнадцати, стояла, покраснев до ушей, и молчала.
— Молчание – знак согласия! Человек! Шампанского! — закричал отец. Так, не проронив ни слова, она стала невестой нелюбимого мужчины. Впрочем, в 1831 году Глинка умер от холеры.
Вскоре к молодой богатой вдове посватался барон Пётр Клодт – будущий знаменитый скульптор, автор конных статуй на Аничковом мосту. Мартос был не против такого зятя, но тут в дело вмешалась Авдотья Афанасьевна. Она, в отличие от супруга, посчитала, что Катенька заслуживает права самой выбирать, и уговорила её отказать Клодту. Находчивая женщина тут же сосватала за барона свою племянницу Ульяну Спиридонову.
Иван Петрович Мартос скончался 5 апреля 1835 года. Прожив с ним около двадцати лет в мире и согласии, Авдотья не вышла замуж повторно. Бывшая сирота стала хранительницей памяти о великом скульпторе. Она пережила и старших дочерей Мартоса, и его сыновей, доказав, что истинное благородство определяется не происхождением, а силой духа и умением прощать.
