— Ты опять просрочил платеж по кредитке, — голос Ольги звучал сухо, без истерики, как скрежет металла по стеклу. Она даже не обернулась от окна, за которым сгущалась липкая ноябрьская тьма. — Мне только что пришло уведомление. Банк начислил штраф.
На кухонном столе, прямо на клеенке с выцветшими подсолнухами, лежал телефон с горящим экраном. Рядом сиротливо притулилась пачка самых дешевых макарон — единственное, что удалось купить на последние триста рублей. В квартире пахло сыростью и безнадежностью.
В прихожей загремели ключи, и дверь распахнулась, впуская внутрь запах дорогого парфюма, смешанного с ароматом выдержанного коньяка и холодного осеннего ветра. Сергей вошел в квартиру не как должник, скрывающийся от звонков коллекторов, а как триумфатор. Его пальто было нараспашку, щеки разрумянились, а глаза блестели шальным, самодовольным блеском.
— Олька, хватит бубнить! — он скинул ботинки, даже не пытаясь поставить их ровно. Один ботинок перевернулся на бок, демонстрируя грязную подошву. — Встречай мужа! Сегодня великий день.
Ольга медленно повернулась. Её взгляд скользнул по его довольному лицу, по пакету из фирменного магазина электроники, который он небрежно бросил на тумбочку. Внутри у неё все сжалось. Не от страха, а от тошного предчувствия.
— Какой день, Сережа? — спросила она, складывая руки на груди. — День, когда нас выселят за неуплату? Хозяйка звонила утром. Сказала, если до пятницы не будет денег, она меняет замки.
Сергей отмахнулся, проходя на кухню и плюхаясь на скрипучий табурет. Он расстегнул ворот рубашки, словно ему было тесно в этом убогом пространстве.
— Да плевать на хозяйку. Мелочи жизни. Садись, разговор есть. И налей чего-нибудь, в горле пересохло.
— В холодильнике только вода из-под крана, — отрезала Ольга. — Ты пил коньяк? На какие деньги?
Сергей широко улыбнулся, и эта улыбка выглядела чужеродно на его лице в окружении облупленных стен.
— На свои, Оля, на свои. Квартальную закрыли. Наконец-то! Шеф подписал приказ еще в обед. Я же говорил, что всё наладится, а ты вечно ноешь.
У Ольги перехватило дыхание. Квартальная премия. Та самая, которую они ждали как манну небесную. Шестьдесят тысяч рублей. Этого хватило бы, чтобы заткнуть рот хозяйке квартиры, погасить просрочку по кредиту, который Сергей брал на ремонт своей машины, и купить нормальной еды на месяц вперед. Ноги у Ольги ослабли, и она опустилась на стул напротив мужа.
— Слава богу, — выдохнула она, чувствуя, как напряжение, державшее её в тисках последние недели, начинает отпускать. — Сколько дали? Всё, как обещали? Шестьдесят?
— Обижаешь, — Сергей подмигнул. — Шестьдесят пять чистыми. Я ж лучший сотрудник отдела, забыла?
— Давай переводи мне на карту, — Ольга потянулась к телефону. — Я сейчас же отправлю за аренду, пока не поздно. И кредит закрою, там уже пени капают страшные.
Сергей вдруг перестал улыбаться. Он почесал переносицу, отвел взгляд в сторону, на пустую раковину, и как-то странно хмыкнул. В воздухе повисла пауза, тяжелая и вязкая.
— Ну… тут такое дело, Оль, — начал он, и в его голосе появились нотки превосходства, смешанного с легким раздражением. — Денег сейчас нет. Я их уже пристроил.
Ольга замерла. Её палец завис над экраном банковского приложения.
— В смысле «пристроил»? — переспросила она очень тихо. — Ты закрыл кредит сам? Или долг коллеге отдал?
— Да какой кредит, господи, — Сергей поморщился, словно она сказала глупость. — Маме я отвез. Всё отвез.
Тишина в кухне стала оглушительной. Гудел старый холодильник, где-то за стеной лаяла собака, но для Ольги мир сузился до размеров этой фразы.
— Маме? — повторила она, не понимая смысла слов. — Зачем? У Галины Ивановны что-то случилось? Операция? Лекарства?
— Тьфу на тебя, тилун, — Сергей постучал по деревянной столешнице. — Здорова она, слава богу. Просто я вспомнил, как она жаловалась на свой старый телик. Ну, тот, в спальне, маленький. Глаза, говорит, устают, цвета не те. А тут я, с премией. Ну я и подумал — надо порадовать мать. Заехал в торговый центр, взял шикарную плазму. Диагональ огромная, «Смарт-ТВ», все дела. Сразу к ней и отвез. Ты бы видела, как она обрадовалась! Стол накрыла, коньячок достала…
Он говорил и говорил, описывая восторг матери, технические характеристики телевизора, яркость картинки, а Ольга смотрела на него и видела перед собой не мужа, а какого-то инопланетянина. Существо, лишенное базовой логики и инстинкта самосохранения.
У Галины Ивановны была трешка в центре, доставшаяся от покойного мужа-генерала. Вторую квартиру, «однушку» на окраине, она сдавала. Пенсия у неё была выше, чем зарплата Ольги. Свекровь меняла шторы каждый сезон и регулярно ездила в санатории, в то время как Ольга штопала колготки и заваривала один чайный пакетик дважды.
— Ты купил телевизор… — медленно произнесла Ольга, чувствуя, как внутри поднимается горячая, черная волна. — За шестьдесят тысяч? Когда у нас пустой холодильник?
— Ну началось, — Сергей закатил глаза и картинно вздохнул. — Оль, ну не будь ты такой мелочной. Это же мама! Она у меня одна. А деньги — дело наживное. Заработаем еще. Что мы, с голоду помираем?
Ольга встала. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Она подошла к холодильнику и рывком распахнула дверцу. Внутри, на ржавой решетке, лежала половина луковицы и просроченный майонез. Свет лампочки мигнул, освещая эту натюрморт нищеты.
— Посмотри, — сказала она, тыча пальцем в пустоту. — Смотри внимательно, «кормилец».
— Закрой, дует, — буркнул Сергей, не поворачивая головы. — Не устраивай театр. Макароны есть? Есть. Значит, не голодаем. А маме приятно. Она, между прочим, нас вырастила. Имею я право раз в год сделать родной матери нормальный подарок? Или я должен у тебя разрешение спрашивать на каждую копейку?
Его спокойствие, его железобетонная уверенность в своей правоте стали последней каплей. Ольга захлопнула холодильник так, что звякнули магнитики. Она подошла к мужу вплотную, глядя на его сытое, расслабленное лицо.
— Ты не просто должен спрашивать, — прошипела она. — Ты живешь в долг, Сергей. Ты ешь в долг. Ты спишь в квартире, за которую мы не заплатили. Это не твои деньги были. Это наши деньги, чтобы выжить.
— Я их заработал! — вдруг рявкнул Сергей, ударив ладонью по столу. — Я пахал три месяца! Моя премия! Моя! И я решаю, куда её тратить! Ты вообще кто такая, чтобы мне указывать? Сидишь тут, бумажки свои перебираешь, а я маме радость принес!
Лицо Ольги окаменело. Она набрала в грудь воздуха, и слова вырвались наружу сами, злые и хлесткие, как пощечины:
— Наша семья и так еле-еле сводит концы с концами, а ты теперь ещё и разбрасываешься своей премией куда попало?! Езжай к своей матери и забирай те деньги! Нам есть нечего, а ты ей просто взял и подарил шестьдесят тысяч рублей!
Сергей откинулся на спинку стула, глядя на жену с брезгливым недоумением.
— Ты совсем с катушек слетела? — спросил он ледяным тоном. — Забрать подарок у матери? Ты себя слышишь? Это же позор.
— Позор — это когда к нам завтра коллекторы придут, — жестко ответила Ольга. — Вставай и едь. Или вези телевизор обратно в магазин, или проси у матери наличные. Мне все равно. Но чтобы сегодня эти деньги были здесь.
Сергей медленно покачал головой, и в его глазах появилось выражение, которого Ольга раньше не видела. Отчуждение. Полное, глухое отчуждение.
— Меркантильная ты баба, Оля, — процедил он сквозь зубы. — Только о бабках и думаешь. Ничего святого у тебя нет. Мать для тебя — пустое место.
— Святое? — Ольга горько усмехнулась. — Святое — это долги отдавать, Сергей. А не пыль в глаза пускать за чужой счет. Ты сейчас же позвонишь ей и скажешь, что ошибся. Что нам есть нечего.
— Никуда я звонить не буду, — отрезал он, скрестив руки на груди. — И забирать ничего не буду. А если тебе так нужны деньги — иди и заработай. Или у своей матери попроси, она у тебя тоже не бедствует в деревне с огородом.
— Ты сравниваешь Галину Ивановну с моей мамой, которая пенсию на дрова откладывает? — Ольга почувствовала, как темнеет в глазах от ярости. — Ты, здоровый мужик, потратил все на игрушку для богатой женщины, а меня попрекаешь?
— Это не игрушка, это внимание! — заорал Сергей, вскакивая со стула. — Внимание, которого ты не стоишь
— Внимания, которого я не стою? — переспросила Ольга, чувствуя, как внутри что-то оборвалось. Голос её стал тихим, почти шелестящим, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Значит, пока я тащу на себе две подработки, пока я зашиваю твои носки и экономлю на прокладках, я не стою внимания? А твоя мама, которая меняет телефоны раз в полгода, заслужила подарок ценой в мою трехмесячную зарплату?
Сергей поморщился, словно от зубной боли. Он снова опустился на стул, демонстративно расставив ноги и всем своим видом показывая, как ему невыносимо скучно слушать эти причитания. Он достал из кармана пачку сигарет, покрутил её в пальцах, хотя курить на кухне они договорились не так давно бросить.
— Опять ты за своё, — протянул он с ленивым пренебрежением. — Всё в кучу смешала: носки, прокладки, зарплату… Ты пойми своим куриным мозгом простую вещь: деньги — это энергия. Их надо тратить легко, тогда они и приходить будут легко. А ты над каждой копейкой трясешься, как Кащей. Вот поэтому мы в заднице, Оль. Не из-за меня, а из-за твоего мышления нищебродского.
Ольга смотрела на него и не узнавала. Перед ней сидел не тот мужчина, за которого она выходила замуж пять лет назад, а наглый, самовлюбленный чужак, накачанный алкоголем и маминым восхищением.
— Мое мышление нищебродское? — она схватила со стола телефон, разблокировала его дрожащими пальцами и сунула экран ему прямо под нос. — Смотри! Смотри сюда, «энергичный» ты наш! Видишь эту смс? «Уважаемый клиент, ваш долг передан в отдел взыскания». Это за ремонт твоей машины, Сережа! Той самой, на которой ты возил этот проклятый телевизор! А вот это — от хозяйки квартиры: «Оля, мне очень жаль, но я не благотворительный фонд». Ты понимаешь, что завтра мы можем оказаться на улице? Вместе с твоей энергией и моим мышлением!
Сергей брезгливо отмахнулся от телефона, едва не выбив его из рук жены.
— Не тычь мне в лицо своими эсэмэсками! — огрызнулся он. — Решим мы всё. Что ты панику разводишь на ровном месте? Ну, займу я у парней на работе, перехвачу до аванса.
— У каких парней? — Ольга горько рассмеялась. — У Вити, которому ты с прошлого года десять тысяч должен? Или у Андрея, который трубку не берет, когда ты звонишь? Ты всем должен, Сережа! Всем кругом! И вместо того, чтобы хоть раз поступить по-мужски и закрыть дыры, ты едешь играть в доброго волшебника к маме!
— Да потому что там меня ценят! — заорал Сергей, ударив кулаком по колену. — Там я прихожу — и мне рады! Там стол накрыт, там уютно, там пахнет пирогами, а не твоим вечным «дай денег» и «мы все умрем»! Мама увидела этот телевизор — она заплакала, Оля! Ты понимаешь? Она меня обняла и сказала, что я самый лучший сын. А ты когда мне такое говорила? Когда ты в последний раз меня хвалила? Только пилишь и пилишь, пилишь и пилишь!
Ольга прислонилась спиной к холодному холодильнику. Сил спорить не было, но отчаяние гнало вперед.
— Я бы хвалила тебя, если бы ты принес продукты, — тихо сказала она. — Я бы хвалила тебя, если бы я могла спать спокойно, не вздрагивая от каждого звонка в дверь. Ты купил любовь матери за наши общие деньги, Сережа. За деньги, которые должны были спасти нас от ямы. Ты просто купил себе порцию лести, потому что тебе плевать, что твоей жене нечего есть.
— Не преувеличивай, — фыркнул он, успокаиваясь так же быстро, как и вспыхнул. Теперь он смотрел на неё с холодным осуждением судьи. — Никто не голодает. В шкафу есть гречка, я видел. А то, что ты не умеешь вести бюджет — это твои проблемы. Галина Ивановна, между прочим, на пенсию живет и ещё откладывать умудряется. А ты работаешь, я работаю, и вечно денег нет. Может, это ты их куда-то деваешь? Может, это ты транжира, а на меня валишь?
Ольга задохнулась от возмущения. Этот удар был таким подлым, таким низким, что на секунду у неё перехватило дыхание.
— Я транжира? — прошептала она. — Я, которая третий год ходит в одних сапогах? Я, которая стрижется сама перед зеркалом, чтобы сэкономить пятьсот рублей? Ты смеешь меня обвинять?
— Ну а что? — Сергей пожал плечами, и в этом жесте было столько равнодушия, что Ольге стало страшно. — Факт остается фактом. Денег нет. А мама тут ни при чем. Она этот подарок заслужила. Она меня родила, ночей не спала, воспитывала… А ты кто? Жена сегодня есть, завтра нет. А мать — это святое. И если тебе жалко для неё каких-то бумажек, то грош тебе цена как человеку.
Он встал, прошел к раковине, налил стакан воды и выпил его медленными глотками, не сводя с Ольги тяжелого, оценивающего взгляда.
— Знаешь, Оль, я ехал домой такой счастливый, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Думал, мы отметим. Думал, ты порадуешься за маму, скажешь: «Какой ты молодец, Сережа». А ты устроила истерику из-за бабок. Ты стала такой… мелочной. Скучной. С тобой даже поговорить не о чем, кроме как о кредитах. Ты убиваешь во мне всё живое своей бытовухой.
— Бытовухой? — Ольга почувствовала, как по щекам, наконец, потекли слезы, но это были слезы не жалости, а бессильной ярости. — Это называется ответственность, Сережа. То, чего у тебя никогда не было. Ты великовозрастный ребенок, который хочет казаться щедрым барином. Но барин ты — за мой счет. За счет моего здоровья и моих нервов.
— Ой, всё, хватит, — он поморщился и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Не начинай давить на жалость. Я это уже слышал. Ты просто завидуешь. Завидуешь, что мама живет хорошо, а ты нет. Так учись у неё! Она женщина с большой буквы, а ты превратилась в бухгалтершу.
Ольга смотрела на него, и пелена спадала с глаз. Она видела, как он упивается своей правотой. Ему было удобно считать её злобной скрягой. Это оправдывало его подлость. Это позволяло ему чувствовать себя благородным рыцарем на фоне «мещанки» жены. Ему было плевать на цифры, на логику, на пустой холодильник. В его мире существовал только он и его желание быть хорошим для мамы.
— Хорошо, — сказала Ольга, вытирая лицо рукавом старой домашней кофты. — Раз я такая плохая бухгалтерша, давай посчитаем вместе. Прямо сейчас. Садись.
— Я не собираюсь ничего считать, — огрызнулся Сергей. — Я устал. Я работал. Я имею право отдохнуть без твоего нытья.
— Нет, ты сядешь, — голос Ольги зазвенел металлом. — Ты сядешь и посмотришь правде в глаза. Потому что завтра, когда нам отключат свет за неуплату, твой новый телевизор у мамы работать будет, а вот ты здесь в темноте сидеть не захочешь.
Она сделала шаг к нему, но он отступил, выставив вперед руку, словно защищаясь от прокаженной.
— Отстань от меня, — бросил он с отвращением. — Ты просто невыносима. Я лучше маме позвоню, она хоть настроение поднимет. А ты сиди тут со своими квитанциями и желчью.
Сергей демонстративно развернулся к ней спиной, достал смартфон и нажал на иконку видеосвязи, даже не выходя из кухни. Ольга замерла, глядя в его широкую спину, обтянутую дорогой рубашкой, купленной, кстати, тоже с кредитки. Она понимала, что сейчас произойдет, но остановить этот поезд, летящий в пропасть, уже не могла.
Гудки видеовызова звучали в тишине кухни издевательски бодро. Сергей держал телефон на вытянутой руке, и его лицо моментально преобразилось: исчезла злоба, разгладились складки у рта, появилась та самая сыновья, почти щенячья преданность, от которой Ольгу начинало мутить.
Экран засветился, и в кухню виртуально шагнула Галина Ивановна. Она сидела в своем глубоком кресле, оббитом бархатом, на заднем плане мерцала дорогая люстра, а на коленях у неё, судя по звукам, мостился пушистый персидский кот. Сама свекровь выглядела, как всегда, безупречно: укладка, легкий макияж, шелковый халат с вышивкой. Контраст с Ольгой, стоявшей в вытянутой футболке на фоне облупленной стены съемной «хрущевки», был просто уничтожающим.
— Сереженька! — пропела Галина Ивановна, и её голос, усиленный динамиком, заполнил тесное пространство. — Сынок, ну какое же чудо! Я сейчас включила канал про природу, так там рыбки плавают — будто живые! Прямо в комнату выплывают! Спасибо тебе, родной, уважил мать. У соседки Нинки чуть глаза на лоб не полезли, когда грузчики коробку заносили.
Сергей расплылся в улыбке, поглядывая на Ольгу с торжеством победителя.
— Я рад, мам. Главное, чтобы тебе нравилось. Глаза не устают?
— Отдыхают глаза, Сережа, отдыхают! — ворковала свекровь. — Цвета такие сочные, звук объемный. Я теперь сериалы буду смотреть как в кинотеатре. Ты у меня золотой. Не то что у Нинки сын — алкаш, даже шоколадку матери не принесет. А ты — кормилец, добытчик.
Ольга стояла, прислонившись к холодному подоконнику, и чувствовала, как её трясет. Этот спектакль взаимного обожания на фоне их финансовой катастрофы казался сюрреализмом. Она не выдержала и шагнула в зону видимости камеры.
— Галина Ивановна, добрый вечер, — произнесла она сухо, стараясь, чтобы голос не срывался.
Свекровь слегка прищурилась, вглядываясь в экран. Улыбка на её лице стала тоньше, формальнее, в уголках губ затаилась привычная снисходительность.
— Ой, Олечка. И тебе здравствуй. Что-то ты бледная какая-то. Опять недовольная? Сережа такой подарок сделал, радоваться надо, а у тебя вид, будто тебя на похороны позвали.
— Она не бледная, мам, она злая, — тут же наябедничал Сергей, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Представляешь, скандал мне закатила. Говорит, зря я деньги потратил. Говорит, надо было у тебя всё забрать и долги её закрывать. Меркантильная, говорит, у меня мать, и я дурак.
Галина Ивановна картинно всплеснула руками. На её пальцах сверкнули кольца — золото с рубинами, подарок покойного мужа, который она берегла как зеницу ока.
— Как — забрать? — в её голосе зазвучали стальные нотки, прикрытые мягкой интонацией обиды. — Олечка, ты в своем уме? Подаренное не отдарки. Это же примета плохая. Да и как тебе не стыдно мужа попрекать? Он старался, хотел матери приятное сделать. Или тебе завидно?
— Чему завидовать, Галина Ивановна? — Ольга сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Тому, что у нас в холодильнике мышь повесилась? Сергей вам не сказал, что эту премию мы ждали, чтобы за квартиру заплатить? Нам завтра хозяйке отдавать нечего. У нас долг по кредитке растет. А он шестьдесят тысяч на телевизор спустил.
Свекровь тяжело вздохнула, поправила воротник халата и посмотрела на невестку, как учительница на нерадивую ученицу коррекционного класса.
— Ох, Оля, Оля… Всё у тебя деньги виноваты. А я тебе так скажу: если в семье денег нет, то это женщина виновата. Значит, ты мужа не вдохновляешь. Значит, ты хозяйка плохая. У хорошей жены муж всегда сыт и с деньгами, и на подарки матери хватает. А ты, небось, транжиришь всё на ерунду, а потом Сережу пилишь.
— Я транжирю? — Ольга задохнулась от возмущения. — Я на двух работах…
— Не перебивай старших, — мягко, но жестко оборвала её Галина Ивановна. — Я в девяностые одна с ребенком осталась, и ничего, жили. И стол накрыт был, и одеты были. Уметь надо крутиться, деточка. А ты только требовать умеешь. «Дай, дай, дай». Стыдно должно быть. Мужик с работы пришел, радость принес, а ты ему — квитанции. Тьфу.
Сергей энергично закивал, глядя на экран с обожанием.
— Вот! И я ей то же самое говорю! Слышишь, Оль? Мама дело говорит. Ты просто не умеешь вести бюджет. У тебя всё сквозь пальцы утекает.
— Сереженька, — Галина Ивановна сменила тон на заговорщический, словно Ольги рядом не было. — Ты на неё внимания не обращай. У неё, наверное, эти дни, вот и бесится. Или характер такой — тяжелый, склочный. Тебе беречь себя надо, нервы не восстанавливаются. Ты ко мне в выходные приезжай, я пирогов напеку, борща сварю. А то, смотрю, отощал ты с ней совсем. Щеки впали, синяки под глазами. Не кормит она тебя, сразу видно.
— Не кормит, мам, — поддакнул Сергей, бросив на Ольгу уничтожающий взгляд. — Макароны пустые варит третий день. А сама, небось, на работе в кафе питается.
Ольга отступила назад, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Это было уже не просто непонимание. Это был сговор. Плотный, непробиваемый союз матери и сына, в котором ей была отведена роль козла отпущения, врага и паразита. Они переписывали реальность на ходу. В их мире она была транжирой и лентяйкой, а они — святыми мучениками и благодетелями.
— Вы… вы слышите себя? — прошептала Ольга. — Галина Ивановна, у вас пенсия сорок тысяч и сдача квартиры тридцать. Вы ни в чем не нуждаетесь. Зачем вы берете у него последние деньги, зная, что мы в долгах?
Лицо свекрови на экране окаменело. Глаза сузились.
— Ты мои деньги не считай, милочка, — ледяным тоном произнесла она. — Я свои деньги заработала. И сына вырастила достойного, который мать ценит. А если ты с ним семью построить не можешь, если ты его в долги загнала своей неумелостью — то это твои проблемы. Не смей меня обвинять. Сережа, — она перевела взгляд на сына, — мне неприятно с ней разговаривать. У меня давление поднимается от её злобы.
— Прости, мам, — испуганно засуетился Сергей. — Не волнуйся, пожалуйста. Тебе нельзя. Иди, отдохни, посмотри телевизор. Я разберусь.
— Разберись, сынок. И подумай хорошенько. Нужна ли тебе такая жена, которая мать родную куском хлеба попрекает? Всё, целую.
Экран погас. Кухня погрузилась в полумрак. Сергей медленно опустил руку с телефоном и повернулся к Ольге. В его глазах не было ни капли сомнения, ни тени раскаяния. Там плескалась холодная, чужая решимость, подпитанная материнским благословением на подлость.
— Ну что, довольна? — тихо спросил он. — Довела мать? Давление ей подняла? Тебе же сказали русским языком: ты плохая хозяйка. Мама всё видит. Она людей насквозь видит.
— Она видит только то, что хочет, — Ольга обхватила себя руками, ей стало невыносимо холодно. — И ты тоже. Вы друг друга стоите.
Сергей усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Он прошел мимо неё, задев плечом, направляясь в спальню.
— Знаешь, Оля, мама права. Я устал. Я устал от твоей кислой рожи, от твоих вечных проблем, от твоего нытья. Я прихожу домой, как на войну. А там — там меня любят. Просто так любят, понимаешь? Не за зарплату, не за погашенный кредит.
— Тебя любят за телевизор, Сергей, — бросила она ему в спину. — И за то, что ты удобный идиот.
Он остановился в дверном проеме. Спина его напряглась.
— Заткнись, — спокойно сказал он. — Просто заткнись. Я принял решение.
Он скрылся в комнате, и через секунду Ольга услышала звук, который нельзя было ни с чем перепутать. Звук открываемой молнии на большом дорожном чемодане. Звук, означающий конец.
Ольга стояла в дверном проеме спальни, наблюдая, как рушится её жизнь. Зрелище было будничным, лишенным всякого драматизма, и оттого еще более жутким. Сергей не швырял вещи, не рвал фотографии. Он укладывал чемодан с пугающей методичностью, словно собирался в давно запланированную командировку, а не бросал семью на произвол судьбы.
На дно легли его рубашки — те самые, которые она гладила вчера вечером, мечтая, как они вместе сходят в кино с первой премии. Сверху аккуратной стопкой устроились джинсы и свитера. Он двигался четко, экономно, с непроницаемым лицом человека, который наконец-то избавляется от тяжелого, неудобного груза.
— Ты правда это делаешь? — спросила Ольга. Её голос звучал глухо, будто через слой ваты. — Ты уезжаешь к матери с чемоданом вещей, оставляя меня с долгом в триста тысяч и неоплаченной арендой?
Сергей даже не обернулся. Он достал с полки свой дорогой парфюм, повертел флакон в руках, проверяя, плотно ли закрыта крышка, и сунул его в боковой карман чемодана.
— Я ухожу туда, где меня уважают, Оля, — спокойно ответил он, продолжая сборы. — Я не намерен тратить свою жизнь на женщину, которая считает каждую копейку и устраивает скандалы из-за подарка матери. Это мелочно. Это низко. Я задыхаюсь с тобой.
— Мелочно? — Ольга шагнула в комнату. — Кредит за твою машину оформлен на меня. Кредитная карта, с которой мы покупали продукты последние два месяца, оформлена на меня. Договор аренды — на меня. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты не просто уходишь, ты скидываешь на меня свои финансовые обязательства.
Сергей выпрямился и наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни сочувствия, ни злости — только холодный, циничный расчет и брезгливая усталость.
— Ну а кто виноват, что ты на себя всё оформляла? — он пожал плечами, словно речь шла о погоде. — Ты же у нас любишь всё контролировать. Вот и контролируй. Машина, кстати, останется у меня, я на ней на работу езжу. А кредит… ну, ты же сильная женщина, справишься. Найдешь третью работу. Или продашь что-нибудь. Вон, пальто свое зимнее продай, всё равно оно старое.
Ольга почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она смотрела на этого человека и пыталась понять, в какой момент он превратился в чудовище. Или он всегда был таким, а она просто была слепа, ослеплена любовью и надеждой на «долго и счастливо»?
— Ты воруешь у меня жизнь, Сергей, — тихо сказала она. — Ты попользовался мной, моими ресурсами, моим временем, а теперь, когда стало трудно, бежишь под юбку к мамочке есть пироги и смотреть телевизор, купленный на мои деньги.
— Не смей приплетать маму! — его голос стал жестче. — Она предупреждала меня, что ты мне не пара. Она видела, что ты тянешь меня вниз. «Сережа, она тебя не достойна, она из другой среды», — говорила она. И была права. Я достоин лучшего. Я достоин комфорта, улыбок, вкусного ужина, а не этой вечной кислой мины и требований.
Он подошел к тумбочке и забрал ноутбук. Затем, подумав секунду, сгреб в сумку и зарядные устройства от всех гаджетов, включая тот, что покупался для общего пользования. Он забирал всё, что имело хоть какую-то ценность, оставляя Ольге только стены и долги.
— Ключи я оставлю на тумбочке в прихожей, — бросил он, застегивая молнию на чемодане. Звук этот прозвучал как выстрел в тишине комнаты. — На развод подам сам, через госуслуги. Не хочу тебя видеть в суде. Делить нам нечего, детей нет, слава богу. А с долгами своими сама разбирайся. В браке всё общее, но и ответственность каждый несет сам за свои подписи.
Он взялся за ручку чемодана и покатил его к выходу. Колесики глухо стучали по ламинату. Ольга не двигалась. Она не пыталась его остановить, не хватала за руки, не перегораживала путь. Внутри неё всё выгорело. Осталась только звенящая пустота и четкое осознание катастрофы.
В прихожей Сергей надел ботинки, накинул пальто и посмотрел на себя в зеркало. Поправил воротник, пригладил волосы. Он выглядел довольным. Он выглядел свободным.
— Прощай, Оля, — сказал он, не глядя на неё, а обращаясь к своему отражению. — Надеюсь, этот урок пойдет тебе на пользу. Научишься ценить мужчин, а не бумажки.
Дверь хлопнула. Щелкнул замок. Наступила тишина.
Ольга осталась стоять посреди коридора. Запах его одеколона всё еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и безнадежности. Она медленно прошла на кухню. На столе так и лежала стопка неоплаченных квитанций. Сверху лежал телефон. Экран мигнул — пришло сообщение от банка. Очередное напоминание о просроченном платеже.
Она села на табурет, тот самый, на котором еще полчаса назад сидел он, рассуждая о «высоких материях» и сыновнем долге. Холодильник гудел, отсчитывая секунды новой реальности.
В этой реальности не было места жалости. Завтра утром ей позвонит хозяйка квартиры. Послезавтра банк начнет звонить на работу. У неё не было шестидесяти тысяч. У неё не было даже тысячи на еду до конца недели. Сергей знал это. Галина Ивановна знала это. И они оба сейчас, вероятно, пили чай перед новым огромным телевизором, обсуждая, как ловко они избавились от «балласта».
Ольга подняла глаза на пустую стену. Там, где раньше висела их совместная фотография, теперь торчал гвоздь. Сергей забрал даже рамку — она была дорогая, серебряная, подарок его коллег. Фотографию он, скорее всего, просто выбросил в мусоропровод по пути к лифту.
Ей нужно было плакать, но слез не было. Был только холодный, липкий страх и понимание: выживать придется одной. Без поддержки. Без тыла. Против всего мира.
Она взяла телефон, открыла приложение банка и долго смотрела на красные цифры минуса. Потом перевела взгляд на контакты. Палец завис над номером «Мама». Ей придется позвонить. Придется признаться в своем поражении, в своей глупости, в том, что она выбрала подлеца. Придется просить денег у пенсионерки, которая откладывала их на дрова. Это было унизительно, больно, невыносимо стыдно. Но другого выхода Сергей ей не оставил.
Ольга нажала кнопку вызова. Гудки пошли. В этот момент она окончательно поняла: той Ольги, которая любила, верила и старалась быть хорошей женой, больше нет. Её убили. Расчетливо, цинично, за шестьдесят тысяч рублей и мамину похвалу. Теперь здесь сидела другая женщина — злая, загнанная в угол, но готовая грызть землю, чтобы выкарабкаться. И эта женщина никогда, ни при каких обстоятельствах, больше не простит.
Она встала, подошла к входной двери и заперла её на все замки, включая ночную задвижку. Словно отрезая путь назад. Словно закрывая дверь в склеп, где была похоронена её семейная жизнь. Впереди была холодная ночь, пустой холодильник и долгая, изматывающая война за выживание…
