Венчался он мрачнее тучи. Когда пришло время поднять вуаль и прикоснуться к губам жены, лицо его исказилось отвращением. С трудом поборол он себя, чтобы не оттолкнуть и не сбежать.
«Свадьба их больше походила на похороны», — отметит потом один из немногих присутствующих на этом тайном венчании. Даже родным братьям и сестрам, с которыми был необычайно близок, не рассказал Петр Ильич Чайковский о том, что собирается жениться.
Она первая призналась в чувствах и сама предложила себя в жены, обещала стать его рабой. А теперь добрые глаза, в которые Антонина влюбилась четыре года назад, вовсе не были столь нежны. Это был очень странный и очень недолгий брак.
Антонина Ивановна Милюкова родилась в обедневшей дворянской семье и с детства стала свидетельницей драмы. Мать ее, Ольга Никаноровна, была выдана замуж совсем юной и не по любви. Супруг оказался вдовцом с пятью детьми, а молодая жена желала полной жизни, обожала танцы и вечера, чем доводила мужа до ревности и скандалов. Как-то он и вовсе выставил ее из дома, на всю улицу опозорив распутницей.
Долго терпеть такой брак было невозможно. Ольга Никаноровна, забрав пятилетнюю Антонину, ушла от мужа. В суде она показала, что тот был ей неверен и жил с их дворовым человеком. Через два года отец фактически выкрал девочку из частного пансиона.
Но это был не единственный скандал в семье Милюковых. Сестра Антонины, Елизавета, родила внебрачного ребенка от домашнего учителя и была за это отправлена в монастырь. Сама же Ольга Никаноровна вела весьма свободный образ жизни и тоже имела внебрачных детей.
*
С такой семейной репутацией и без значительного приданого девушка просто не могла рассчитывать на блестящую партию. Антонина зарабатывала шитьем, а потом поступила в Московскую консерваторию, где, впрочем, не проявляла яркого таланта. Именно в консерватории она впервые и увидела Петра Ильича Чайковского — одного из преподавателей.
Петр Ильич службой в консерватории тяготился. Он желал творить, но требовалось на что-то жить. Преподавание отнимало много сил и не оставляло времени для сочинительства. Учителем он был строгим, но попасть к нему в класс почитали за большую удачу.
Для Антонины эта встреча стала судьбоносной. Позже она вспоминала:
«…и я их, эти чудные, дивные глаза, всю жизнь никогда не забывала. Они грели издали меня так же, как вблизи. Вот эти-то глаза меня и покорили на всю жизнь»
Консерваторию Антонине пришлось оставить — денег на учебу перестало хватать. Но боготворить Чайковского она не перестала. Четыре года она хранила чувство, не решаясь заговорить, пока однажды не взяла перо.
В 1877 году Чайковский работал над оперой «Евгений Онегин». К себе он был необычайно требователен и создать образ мог, только проникнувшись чувствами героя. И в этот момент пришло письмо от Антонины Милюковой.
Оно дало ему пережить то же, что испытывал Евгений Онегин, получивший письмо Татьяны Лариной:
«Но где бы я ни была, я не буду в состоянии ни забыть, ни разлюбить Вас. То, что мне понравилось в Вас, я более не найду ни в ком… недостатки Ваши ровно ничего для меня не значат. Может быть, если бы Вы были совершенством, то я и осталась бы совершенно хладнокровной к Вам… Жить без Вас я не могу и потому скоро, может, покончу с собой. Так дайте же мне посмотреть на Вас и поцеловать Вас так, чтобы и на том свете помнить этот поцелуй…»
Эти строки должны были насторожить, но Чайковский, погруженный в «Онегина», увидел в них лишь отражение литературного сюжета.
К тому времени композитор уже давно искал способ прекратить слухи, ходившие о его личной жизни.
«…я хотел бы женитьбой или вообще гласной связью с женщиной зажать рты разной презренной твари, мнением которой я вовсе не дорожу, но которая может причинить огорчения людям, мне близким», — признавался он.
Антонина с ее приданым (десять тысяч, пусть и спорного леса) казалась подходящей кандидатурой. Но была одна проблема, о которой Чайковский так и не решился сказать прямо.
Брат композитора вспоминал его слова об Антонине:
«Я ее когда-то видел и помню, что она смазлива, но противна».
В этом была его беда: женщины были ему противны. Лишь однажды, много лет назад, он страстно влюбился во французскую певицу Дезире Арто и готов был жениться. Но та предпочла другого. С тех пор Чайковский не питал иллюзий относительно своих чувств к женщинам.
При встрече он попытался быть честным, насколько это вообще было возможно:
«Я никогда в жизни не любил ни одну женщину, — сказал он Антонине, — и чувствую себя уже слишком немолодым для пылкой любви. Ее у меня ни к кому не будет. Но вы первая женщина, которая сильно нравится мне. Если вы удовлетворитесь тихой спокойной любовью брата, то я вам делаю предложение».
Не таких слов ждет пылкая влюбленная девушка. Но других он подобрать не мог.
Свадьба была тайной. Даже родным Петр Ильич ничего не сказал, написав сестре уже после венчания. Покровительнице и многолетней корреспондентке Надежде фон Мекк он сообщил о браке постфактум — для нее это стало ударом.
«Медовый месяц» молодожены провели в гостях у отца Чайковского, затем у матери Антонины. Композитор быстро понял, что не может побороть потребность в уединении: жена раздражала его, мешала, сам факт ее присутствия становился невыносим. Антонина же столкнулась с полным равнодушием и даже отвращением мужа.
Непонимание того, что между ними не может быть близких отношений, доводило Чайковского до истерик. Погруженный в глубочайшую депрессию, он сбежал от Антонины Ивановны через месяц после свадьбы.
Развод в те времена был практически невозможен, особенно для публичного человека. Антонина и не хотела развода — до конца жизни она надеялась на возвращение мужа. Чайковский, получая ее отчаянные письма, впадал в уныние. Встречаться с ней он не мог — одно ее присутствие вызывало физическое отвращение. Но бросить совсем не позволяла совесть: до самой смерти композитора друзья регулярно передавали Антонине Ивановне деньги от него.
Надежда фон Мекк предлагала Антонине деньги за согласие на развод, но та отказалась. Вскоре покровительница назначила самому Чайковскому пенсию в шесть тысяч рублей, что позволило ему наконец оставить преподавание. Переехав в Клин, композитор мог творить, не заботясь о хлебе насущном. Но неудачное супружество навсегда осталось незаживающей раной.
Антонина корила его:
«За всю мою любовь и преданность Петя мне отплатил тем, что сделал меня своею ширмою пред всею Москвою, да и Петербургом. Где же эта доброта его, про которую так много говорили? Такой страшный эгоизм не может соединиться с добротою».
Она верила, что стала жертвой семейного заговора:
«Нас разлучали постоянными шепотами Петру Ильичу о том, что семейная жизнь убьет его талант. Сначала он не обращал внимания, но потом стал прислушиваться… Потерять талант было для него самым ужасным».
Для Чайковского этот брак стал крушением надежды на «нормальную» жизнь. Он искренне пытался переломить себя — и не смог. Осознание того, что он разрушил жизнь другого человека, не обретя счастья сам, преследовало его до конца дней.
Антонина Ивановна Милюкова пережила своего гениального мужа на двадцать четыре года. Последние два десятилетия она провела в психиатрической клинике. Оттуда дошли ее письма и воспоминания. Кажется, она выполнила все, что обещала, — так и оставшись до конца «его рабой».
Так и остались они в истории русской культуры вечными персонажами ненаписанной ими самими драмы: гений, заплативший за творчество невозможностью любить, и женщина, чья любовь стала для него непосильной ношей. Каждый из них оказался и палачом, и жертвой в этой странной, трагической истории.
