— Ты издеваешься надо мной? — Георгий брезгливо приподнял крышку эмалированной кастрюли, откуда пахнуло пресным паром разваренного теста. — Это что, шутка такая?
Анна, не снимая тяжелого зимнего пуховика, прислонилась спиной к дверному косяку. Ноги гудели так, словно вместо вен там была натянута колючая проволока. Она смотрела на мужа, который возвышался посреди их тесной кухни в растянутых на коленях трениках, и чувствовала, как внутри поднимается глухая, свинцовая усталость. Весь день на ногах, полтора часа в душном метро, где кто-то наступил ей на ботинок, оставив грязный след, и теперь — это.
— Это ужин, Жора, — глухо ответила она, расстегивая молнию. Звук «вжик» прозвучал в тишине слишком резко. — Макароны. Те самые, которые были по акции. Других продуктов в доме нет.
Георгий с грохотом опустил крышку обратно. Эмаль звякнула об эмаль, отколов еще кусочек покрытия. Он развернулся к ней всем корпусом — грузный, небритый, пахнущий залежалым потом и дешевым табаком. Его лицо, одутловатое от долгого сна и безделья, пошло красными пятнами.
— Я вижу, что это макароны, — процедил он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Я спрашиваю, где еда? Где нормальная человеческая еда? Я весь день сидел над черновиками, у меня мозг кипит, мне нужны калории. А ты мне подсовываешь этот клейстер?
Анна прошла в кухню, стараясь не задеть мужа плечом. Ей хотелось просто сесть. Упасть на табуретку, вытянуть ноги и закрыть глаза. Но кухня была слишком маленькой для маневров, а эго Георгия занимало всё свободное пространство. Она достала тарелку, молча положила в неё серую, слипшуюся массу из кастрюли. Ни масла, ни сыра, ни даже кетчупа. Просто вареное тесто.
— Зарплату задержали, — сказала она, ставя тарелку на стол перед ним. — Я говорила тебе утром. И вчера говорила. В холодильнике мышь повесилась, Жора. Ешь, что есть.
Георгий посмотрел на горку в тарелке так, будто там лежали дождевые черви. Его ноздри раздувались, втягивая воздух, но вместо аромата жареного мяса он чувствовал только запах бедности и безысходности. Это было оскорблением. Личным оскорблением его статуса, его мужского достоинства, его гениальности, которую никто в этом доме не ценил.
— Опять макароны?! Я мужик, мне нужно мясо! Меня не волнует, что тебе не платят премию! Устраивайся на вторую работу, бери подработки, мой полы по ночам! Ты обязана меня кормить нормально, пока я в творческом поиске!
Он орал это ей в лицо, брызгая слюной. Анна даже не моргнула. Она просто стояла и смотрела на пятно кетчупа на его майке — след от вчерашнего обеда, который он, видимо, нашел в остатках. Его слова не ранили, они падали, как камни в болото, не вызывая даже кругов на воде.
— Жора, я работаю по двенадцать часов, — сухо произнесла она, глядя куда-то сквозь него. — Я оплачиваю ипотеку за эту квартиру, где ты лежишь на диване. Я плачу за свет, который ты жжешь сутками. Я не могу родить деньги из воздуха.
Это стало спусковым крючком. Упоминание о деньгах и его лежании на диване ударило по самому больному — по его уязвленному самолюбию непризнанного гения. Ярость, копившаяся весь день в ожидании сытного ужина, нашла выход.
Георгий схватил тарелку со стола. Его пальцы впились в края фаянса. В одно мгновение он размахнулся и с диким, звериным выдохом швырнул её в стену.
Тарелка врезалась в обои с тошным, влажным звуком. Осколки брызнули во все стороны, звеня по полу, закатываясь под холодильник и плиту. Слипшийся комок макарон прилип к стене на уровне глаз Анны. Сероватая масса, похожая на мозг, медленно, неохотно начала сползать вниз, оставляя за собой мокрый, лоснящийся след на бежевых цветочках дешевых обоев.
Анна смотрела на это ползущее месиво. Она видела, как одна макаронина оторвалась от общей кучи и шлепнулась на линолеум. Жирное пятно на обоях уже начало впитываться, темнеть, уродуя стену, которую она клеила сама два года назад, в свой единственный выходной.
— Вот! — заорал Георгий, тыча пальцем в стену. — Вот так я отношусь к твоей заботе! Жри это сама! Я не свинья, чтобы хлебать помои!
Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под застиранной тканью майки. В его глазах не было ни капли сожаления, только торжество силы и права требовать. Он чувствовал себя правым. Абсолютно, кристально правым. Разве он много просил? Просто кусок мяса. Просто уважения к своему голоду.
— Ты запачкал обои, — произнесла Анна. Её голос был ровным, лишенным эмоций, как у робота-автоответчика. Она не смотрела на мужа, её взгляд был прикован к сползающим макаронам. — Жир не отмоется.
— Плевать я хотел на твои обои! — взревел Георгий, пнув ножку стола так, что тот подпрыгнул. — Ты слышишь меня вообще, курица? Ты меня голодом моришь! Я здесь деградирую из-за тебя! Мне нужны силы для романа, а не для переваривания клейстера!
Анна перевела взгляд на него. В этом взгляде не было страха, которого он ждал. Там была тупая, бесконечная пустота. Она медленно наклонилась и подняла с пола самый крупный осколок тарелки. Острый край блеснул в свете тусклой лампочки. Георгий на секунду напрягся, но Анна просто подошла к мусорному ведру и бросила черепок внутрь.
— У нас была последняя чистая тарелка, Жора, — сказала она, вытирая руки о джинсы. — Теперь тебе придется есть прямо со стола. Или с пола. Как раз там сейчас много еды.
— Ты смеешь мне дерзить? — он шагнул к ней, нависая своей тушей, заслоняя свет. Тень от его фигуры накрыла Анну с головой. — Ты думаешь, я шучу? Ты думаешь, я буду терпеть это скотство?
Он схватил со стола пустую вилку и с силой воткнул её в столешницу. Металл вошел в мягкое дерево, оставив глубокую вмятину.
— Завтра, — прорычал он, наклоняясь к её лицу так близко, что она почувствовала кислый запах его желудка. — Чтобы завтра здесь лежало мясо. Стейк. С кровью. И пиво. Хорошее, темное пиво. Иначе я за себя не ручаюсь.
Анна молча смотрела на вибрацию ручки вилки, торчащей из стола. Макароны на стене наконец сползли вниз окончательно, образовав на плинтусе уродливую горку. Жирное пятно на обоях сияло, как медаль за боевые заслуги в войне против здравого смысла.
Анна стояла неподвижно, глядя на вибрирующую вилку, как загипнотизированная. В голове было пусто, лишь отдавался эхом звук разбитой тарелки и крик мужа. Она слишком устала, чтобы бояться. Слишком вымоталась, чтобы спорить. Ей казалось, что она смотрит какое-то дурацкое кино, где плохой актер переигрывает роль тирана. Но жирное пятно на обоях было настоящим, и осколки под ногами — тоже.
Георгий, видя, что жена не падает ниц и не рыдает в раскаянии, распалялся еще больше. Её молчание он воспринимал как вызов, как тихое, наглое неповиновение. Он метнулся в коридор, задевая плечом шкаф-купе, и через секунду вернулся, сжимая в руке свернутую в трубку газету. Это была та самая бесплатная макулатура, которую каждое утро пихали в их почтовые ящики — «Работа для всех», «Вакансии города», «Быстрый заработок».
— На! — он с размаху швырнул газету ей в лицо.
Бумага хлестнула Анну по щеке, больно царапнув край глаза, и рассыпалась по полу веером серых страниц с мелкими объявлениями.
— Читай! — орал Георгий, тыча пальцем в рассыпанные листы. — Читай вслух! Уборщица — тридцать тысяч! Посудомойка — двадцать пять! Санитарка, дворник, фасовщица! Вакансий море! А ты ноешь, что денег нет?
Анна медленно провела рукой по щеке. Кожа горела. Она посмотрела на газетный разворот, лежащий у её ног. Крупными буквами было напечатано: «ТРЕБУЮТСЯ СОТРУДНИКИ КЛИНИНГА. ГИБКИЙ ГРАФИК».
— Я работаю главным бухгалтером, Жора, — тихо сказала она. Голос был хриплым, как будто горло забилось пылью. — Я не буду мыть подъезды.
— Будешь! — взвизгнул он, подлетая к ней вплотную. — Если надо будет — будешь! Корона не свалится! Твой бухгалтерский учет нас не кормит! Ты видишь этот стол? Он пустой! Ты видишь меня? Я голодный! Я, твой муж, мужчина, глава семьи! А ты не можешь обеспечить мне базовые потребности!
— Глава семьи? — Анна подняла на него глаза. Впервые за вечер в её взгляде мелькнуло что-то живое — искра горькой, злой насмешки. — Глава семьи, который последний раз приносил деньги в дом год назад? Глава семьи, который просит у жены сто рублей на сигареты?
Георгий задохнулся от возмущения. Его лицо налилось кровью так сильно, что казалось, сейчас лопнут капилляры. Как она смеет? Как она смеет попрекать его этим временным застоем? Разве она не понимает масштаба его личности?
— Это творческий поиск! — заорал он, брызгая слюной. — Это работа над собой! Я пишу роман, который перевернет литературу! Я создаю вечное! А ты… ты меряешь всё своими жалкими бумажками! Ты мелочная, приземленная баба!
Он начал ходить по кухне, размахивая руками, как мельница. Его тень металась по стенам, искажаясь и ломаясь на углах.
— Великие писатели всегда жили за счет жен! — вещал он, обращаясь то ли к Анне, то ли к невидимой аудитории. — Достоевский, Булгаков… Их жены понимали! Они жертвовали всем! А ты? Ты не можешь купить кусок мяса? Ты жалеешь для меня лишнюю копейку? Да я, может быть, завтра проснусь знаменитым, и ты будешь локти кусать, что не ценила меня!
Анна слушала этот бред и чувствовала, как реальность вокруг начинает плыть. Слова мужа казались абсурдными, чудовищными в своей эгоистичности. Он действительно верил в то, что говорил. Он искренне считал, что его лежание на диване — это подвиг, а её ежедневный каторжный труд — это просто обязанность обслуживающего персонала.
— Жора, у нас долг по квартплате за два месяца, — попыталась она воззвать к его разуму, хотя понимала, что это бесполезно. — Банк звонил сегодня. Если я не внесу платеж до пятницы, начнут начислять пени. Мне не на что покупать мясо. Мы едим то, что я могу купить на остатки.
— Меня это не волнует! — отрезал он, резко останавливаясь перед ней. — Это твои проблемы! Твоя зона ответственности! Я занимаюсь духовным, ты — материальным. Таков был уговор!
— Какой уговор? — Анна усмехнулась. — Что я буду пахать как лошадь, а ты будешь играть в «Танки» целыми днями? Я видела твой «роман», Жора. Вкладка с игрой была открыта, когда я зашла вчера.
Георгий замер. Его глаза сузились. Разоблачение ударило по нему сильнее, чем он ожидал. Но вместо того чтобы смутиться, он перешел в контратаку. Лучшая защита — это нападение, особенно когда ты кругом виноват.
— Ах, ты еще и шпионишь за мной? — прошипел он, наклоняясь к её уху. — Контролируешь? Не доверяешь? Вот, значит, как? Я отдыхал! Мозгу нужна разгрузка! Ты хоть представляешь, какое это напряжение — создавать миры? Нет, конечно! Где тебе, с твоими дебетами и кредитами!
Он пнул ногой газету, и листы разлетелись еще дальше по кухне, закрывая собой линолеум, как грязный снег.
— Слушай меня внимательно, — его голос стал тихим и угрожающим. — Мне плевать, где ты возьмешь деньги. Займи, укради, продай почку. Мне плевать. Но чтобы завтра, когда я сяду ужинать, на столе был стейк. Рибай. Прожарки медиум. И пиво. Чешское. Иначе…
— Иначе что? — Анна смотрела на него прямо, не отводя взгляда. Внутри неё что-то оборвалось. Та тонкая нить терпения, на которой держался этот брак последний год, звякнула и лопнула, как струна.
— Иначе ты пожалеешь, — выдохнул он. — Я устрою тебе такую жизнь, что ты взвоешь. Я уйду. И ты останешься одна, старая, никому не нужная разведенка с прицепом из долгов. Кому ты будешь нужна без меня? Кто на тебя посмотрит? Ты же серая мышь!
Он схватил со стола солонку и швырнул её в раковину. Пластиковая баночка ударилась о металл, крышка отлетела, и белая соль рассыпалась по грязной посуде, которую Анна еще не успела помыть.
— К расставанию — это к ссоре, примета такая, — злорадно хохотнул он. — Видишь? Сама вселенная против тебя!
Анна посмотрела на рассыпанную соль. Потом на газеты под ногами. Потом на мужа, который стоял с победным видом, уперев руки в боки. Ей вдруг стало нестерпимо душно в этой кухне. Запах его пота смешивался с запахом остывающих макарон и создавал невыносимую вонь, от которой к горлу подкатывала тошнота.
— Ты прав, Жора, — тихо сказала она. — Я действительно серая мышь. Я целый год тащила на себе всё это, надеясь, что ты изменишься. Что ты вспомнишь, что ты мужчина.
— Вот именно! — перебил он, не слушая её интонации. — Мужчина! И мужчину надо кормить мясом! Запомни это, заруби себе на носу!
Он отвернулся, считая разговор оконченным, и потянулся к шкафчику, где, как он помнил, могла заваляться пачка сухариков. Но шкафчик был пуст. Георгий с грохотом захлопнул дверцу.
— Пусто! — рявкнул он. — Везде пусто! Как в твоей голове! Завтра! Ты поняла меня? Завтра!
Анна не ответила. Она стояла посреди этого хаоса — разбитой посуды, разбросанных газет, пятен на стене — и чувствовала, как холодная ярость начинает заполнять её, вытесняя усталость. Это было новое чувство. Страшное. Спокойное. Как лезвие ножа, который она так и не достала, чтобы порезать несуществующее мясо.
Георгий не выдержал её молчания. Это спокойствие, эта ледяная отстраненность, с которой она смотрела на него, действовали на него хуже красной тряпки на быка. Ему нужны были эмоции, нужно было раскаяние, слезы, признание его правоты. Ему нужно было, чтобы она умоляла о прощении за то, что посмела прийти домой с пустыми руками.
Он подлетел к ней в два широких шага, сокращая дистанцию до минимума. Его тяжелые, потные ладони с силой опустились ей на плечи. Пальцы впились в ткань пуховика, доставая даже через синтепон до живого тела, сжимая плоть как клещи.
— Ты что, оглохла?! — заорал он, начиная трясти её так, будто пытался вытрясти из неё душу. — Я с кем разговариваю? С мебелью? С пустотой?
Голова Анны моталась из стороны в сторону, зубы клацнули друг о друга, прикусив язык. Во рту появился соленый привкус крови. Мир перед глазами запрыгал рваными кадрами: перекошенное лицо мужа, грязный потолок, макаронный след на стене.
— Я тебя спрашиваю! — Георгий тряхнул её еще раз, сильнее, срываясь на визг. — Ты понимаешь, что ты натворила? Ты не просто ужин испортила! Ты мне жизнь портишь! Каждый день! Я гнию здесь с тобой!
Он развернул её спиной к себе и с силой толкнул в сторону холодильника. Анна по инерции пролетела пару метров и ударилась бедром о ручку морозильной камеры. Боль прострелила ногу, но она даже не охнула, лишь судорожно схватилась за холодный металл, чтобы не упасть.
— Открой! — скомандовал Георгий, нависая над ней сзади. — Открой эту могилу, живо!
Анна дрожащей рукой потянула дверцу. Холодильник открылся, осветив кухню тусклым, желтоватым светом перегорающей лампочки. Внутри было девственно пусто. Одинокая банка засохшей горчицы, половина луковицы на блюдце и пакет молока, срок годности которого истек еще позавчера.
— Смотри! — Георгий ткнул пальцем в пустые полки так яростно, что стеклянная перегородка звякнула. — Смотри внимательно! Это — твое лицо, Анна! Это твоя суть! Пустота! Холод и пустота! Ты — никчемная хозяйка! У нормальной бабы здесь кастрюли стоят в три ряда! Борщи, котлеты, пироги! А у тебя что? Плесень и вонь?
Он схватил её за загривок, как нашкодившего котенка, и ткнул лицом почти в самую полку.
— Нюхай! Чем пахнет? Нищетой пахнет! Твоей ленью пахнет! — рычал он ей в ухо. — Я сижу дома, я творю, я создаю миры, а ты не можешь обеспечить элементарный тыл! Ты должна порхать здесь! Ты должна приходить с работы и вставать к плите, чтобы пар шел, чтобы жарилось, парилось! Чтобы муж чувствовал заботу! А ты приходишь с кислой рожей и суешь мне макароны?
Георгий резко дернул её назад и развернул к себе лицом. Его глаза бегали, зрачки были расширены. Он упивался своей яростью, чувствуя себя вершителем судеб, прокурором и палачом в одном лице.
— Ты хоть понимаешь, как ты меня унижаешь? — прошипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Я талант! Я гений! А вынужден жить как бомж из-за твоей бездарности! Почему Ленка у Сереги работает на трех работах, и он ездит на новой машине? Почему Светка мужу бизнес открыла? А ты? Ты кто такая? Бухгалтер? Да тьфу на тебя!
Он с омерзением вытер руки о свои штаны, словно прикосновение к жене его запачкало.
— Я устал это терпеть, Аня, — его голос вдруг стал пугающе спокойным, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике. — Мое терпение лопнуло. Ты думаешь, я никуда не денусь? Думаешь, я буду вечно сидеть в этом болоте? Да меня любая баба с руками оторвет! Любая сочтет за честь кормить такого мужчину, лишь бы он был рядом! А ты… ты просто паразит на моем таланте.
Анна стояла, прижавшись спиной к открытому холодильнику. Холод пробирал её сквозь одежду, но ей было все равно. Она смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Нет, не человека. Существо, которое за год сожрало её самооценку, её накопления, её радость жизни, а теперь требовало добавки.
— Ты меня слышишь? — Георгий снова повысил голос, видя, что она молчит. — Я ставлю условие. Последнее. Завтра. Семь вечера.
Он поднял указательный палец вверх, как проповедник, вещающий истину.
— Если завтра в семь вечера на этом столе не будет стоять нормальный мужской ужин — стейк, картошка с грибами, салат и пиво… Если ты придешь и начнешь ныть про усталость или про то, что у тебя нет денег… Я за себя не отвечаю. Я разнесу эту кухню в щепки. Я выкину твои шмотки с балкона. Я устрою тебе такой ад, что ты будешь молить о пощаде.
Он шагнул к ней вплотную, зажав её между своим массивным телом и ледяными полками холодильника.
— Ты пойдешь сейчас. В ночь. Искать работу, мыть полы, разгружать вагоны — мне плевать. Но чтобы деньги были. Ты меня поняла? Кивни, если поняла.
Анна медленно, с трудом, словно у неё заржавела шея, кивнула.
— Вот и умница, — Георгий осклабился, обнажив желтоватые зубы. — Можешь же, когда хочешь. А теперь сгинь с глаз моих. Видеть тебя не могу. Тошнит от твоего унылого вида.
Он отошел, с силой пнув табуретку, которая отлетела в угол и ударилась о батарею с гулким звоном. Георгий плюхнулся на диван, который стоял тут же, на кухне, у окна, и демонстративно отвернулся к стене, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.
Анна осталась стоять у открытого холодильника. Лампочка внутри мигнула и погасла, погрузив угол кухни в полумрак. Она чувствовала, как на плечах, там, где были его пальцы, начинают наливаться синяки. Боль была тупой и пульсирующей. Но страшнее боли было осознание того, что завтра в семь вечера ничего не изменится. Денег не появится. Мяса не будет. И этот человек, который сейчас сопел на диване, готов был уничтожить её за кусок говядины.
Анна медленно закрыла дверцу холодильника. Темнота внутри ящика сменилась тусклым светом кухни, но внутри самой Анны свет погас окончательно. Остался только холодный, стерильный мрак, в котором четко вырисовывались предметы: грязный стол, пятно на обоях, затылок мужа на диване. Страх исчез. Надежда исчезла. Осталась только звенящая, кристалльная ясность.
Она посмотрела на Георгия. Он уже уютно устроился, подложив под голову диванную подушку, и лениво листал ленту в телефоне, ожидая, пока жена метнется исполнять его приказания. Для него скандал был окончен победой. Он утвердил власть, раздал указания и теперь имел полное право на отдых.
— Ты еще здесь? — буркнул он, не оборачиваясь, заметив краем глаза её неподвижную фигуру. — Я вроде ясно сказал: иди ищи деньги. Время пошло.
Анна не ответила. Она молча подошла к столу, где среди крошек и грязных кружек стоял его ноутбук — священный алтарь его «творчества», к которому ей запрещалось прикасаться под страхом смертной казни. Крышка была приоткрыта. Экран светился синеватым светом, но вместо текстового редактора там была развернута статистика боя в «Танках».
— Что ты делаешь? — Георгий напрягся, почувствовав неладное в её молчании. Он приподнялся на локте. — А ну отойди от компьютера! Сбила мне вдохновение, а теперь лезешь своими руками?
Анна медленно, двумя пальцами, словно держала дохлую крысу, подняла ноутбук со стола. Шнур питания натянулся и со щелчком выскочил из гнезда. Экран мигнул, переходя в режим работы от батареи.
— Значит, роман? — спросила она. Голос был тихим, но в нем звучал скрежет металла по стеклу. — Великое произведение, которое кормит нас завтраками уже год?
— Положи на место! — взвизгнул Георгий, вскакивая с дивана. Его лицо перекосилось от ужаса. Это была его единственная игрушка, его окно в мир, где он был героем, а не безработным неудачником. — Ты не смеешь! Это стоит дороже, чем ты зарабатываешь за полгода!
— Ошибаешься, Жора, — Анна повернулась к кухонной раковине. Там, в горе грязной посуды, стояла кастрюля с водой, которую она замочила с утра. Вода была мутной, жирной, с плавающими кусками размокшего хлеба. — Это не стоит ничего. Как и твои слова. Как и ты сам.
— Не смей! — заорал он, бросаясь к ней через всю кухню.
Но было поздно. Анна разжала пальцы. Ноутбук с глухим, тяжелым плеском рухнул в грязную воду. Жирная жижа фонтаном брызнула во все стороны, заливая столешницу и халат Анны. Техника зашипела, экран пошел цветными полосами, мигнул прощальной вспышкой и погас навсегда, погружаясь на дно кастрюли, как «Титаник» в океан помоев.
Георгий застыл в полушаге, хватая ртом воздух. Его глаза вылезли из орбит. Он смотрел на утопленный гаджет, как мать смотрит на погибшее дитя.
— Ты… ты… — он задыхался, не в силах подобрать слово, которое могло бы описать масштаб катастрофы. — Ты убила его! Ты уничтожила мой труд! Тварь!
Он замахнулся, готовый ударить её, размазать по стене, но Анна резко развернулась к нему. В её руке теперь была тяжелая чугунная сковорода, которую она сняла с сушилки. Она не замахнулась в ответ, просто выставила её перед собой, как щит, и посмотрела ему прямо в глаза. В этом взгляде было столько ледяной ненависти, что Георгий невольно отшатнулся.
— Твой труд? — переспросила она, и на её губах появилась злая, кривая усмешка. — Твой труд — это пролежни на диване. Твой труд — это долги, в которые ты меня вогнал. Я только что оказала тебе услугу, Жора. Я избавила тебя от иллюзий. Теперь тебе не нужно врать про роман. Теперь ты просто безработный паразит. Официально.
— Убирайся! — взревел он, топая ногами, как капризный ребенок-переросток. — Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было! Я тебя ненавижу! Я тебя уничтожу!
— Твоего дома? — Анна рассмеялась. Это был страшный, лающий смех, от которого по спине бежали мурашки. — Квартира в ипотеке на мое имя, идиот. Ты здесь никто. Ты здесь просто мебель, которую забыли выкинуть на помойку.
Она швырнула сковороду в раковину, прямо поверх утопленного ноутбука. Грохот металла о металл заставил Георгия вздрогнуть.
— Ты хотел мяса? — Анна шагнула к плите, где стояла тарелка с остатками его недоеденных макарон, которые он не успел смахнуть на пол. — Ты хотел, чтобы я тебя обслужила? Получай!
Она схватила тарелку и одним резким движением выплеснула холодные, слипшиеся макароны ему прямо в лицо.
Георгий взвыл, смахивая с глаз липкие комья теста. Макароны повисли у него на ушах, застряли в щетине, скользнули за шиворот майки. Он выглядел жалко и омерзительно — чучело огородное, облепленное едой.
— Вот твой стейк! — выкрикнула Анна, чувствуя, как её трясет от адреналина. — Жри! Наслаждайся! Это всё, что ты получишь от меня до конца своих дней! Ни копейки, Жора! Ни крошки хлеба! Хочешь жрать — иди и заработай! Хочешь пива — иди и купи!
— Я тебя убью! — прохрипел он, вытирая лицо подолом майки. — Я тебе жизнь сломаю!
— Ты уже сломал, — отрезала Анна. — Но теперь я буду ломать твою.
Она подошла к холодильнику и с силой выдернула шнур из розетки. Агрегат затих, перестав гудеть.
— Электричество тоже денег стоит, — сказала она абсолютно спокойным тоном. — А я за него платить больше не буду. Сиди в темноте. Гний в темноте. Думай в темноте.
Анна прошла мимо него, специально задев плечом так, что он пошатнулся и наступил босой ногой в осколки разбитой в начале вечера тарелки. Георгий взвыл от боли, схватившись за ногу, и повалился на пол, прямо в лужу от макарон и грязи.
— Куда ты пошла?! — заорал он ей вслед, сидя на грязном линолеуме. — Вернись! Прибери всё это! Я ранен! Мне больно!
Анна остановилась в дверях кухни. Она даже не обернулась.
— Больно? — переспросила она в пустоту коридора. — Это хорошо. Значит, ты еще жив. Привыкай, Жора. Теперь больно будет всегда.
Она вышла из кухни и с силой захлопнула дверь, удерживая ручку с той стороны. Георгий рванулся следом, дернул ручку, но дверь не поддавалась — замок заклинило от удара, или Анна держала её с нечеловеческой силой. Он начал колотить в дверь кулаками, пинать её, орать проклятия, требуя выпустить его, требуя еды, требуя уважения.
Но за дверью было тихо. Анна не ушла из квартиры. Она просто пошла в спальню, заперлась там и легла на кровать, глядя в потолок. Она слышала, как на кухне беснуется её муж, как он крушит остатки мебели, как воет от бессильной злобы. И впервые за год она улыбалась. Завтра будет ад. Завтра будет война. Но сегодня она наконец-то перестала быть жертвой. Сегодня она накормила его досыта — его собственной злобой…
