— Что за?!
Грохот в прихожей раздался такой, будто кто-то решил высадить входную дверь вместе с косяком. Наталья вздрогнула, едва не выронив нож, которым резала овощи для салата. Она услышала тяжелое, сиплое дыхание мужа и звук падающего на пол чего-то объемного и жесткого.
— Максим? Ты чего так дверью хлопаешь? — крикнула она, вытирая руки полотенцем и выходя в коридор.
Максим стоял посередине узкого прохода, уперев руки в бока. У его ног валялась стопка плоских картонных коробок, перетянутых грубой бечевкой, и несколько больших, мусорных мешков черного цвета. Вид у него был взвинченный, глаза лихорадочно блестели, а на лбу выступила испарина, хотя на улице стоял прохладный октябрь. Он даже не разулся, оставив грязные следы ботинок на светлом ламинате.
— Пакеты бери, — бросил он вместо приветствия, кивнув на черные мешки. — Иди в детскую. Надо всё барахло собрать.
Наталья замерла. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, липкое и холодное.
— Какое барахло? Зачем? Стёпа еще у бабушки, он только завтра вернется. Ты что задумал?
Максим раздраженно цокнул языком, рывком стянул с себя куртку и швырнул её на пуфик. Он прошел мимо жены, задев её плечом, словно она была предметом мебели, и направился прямиком в комнату сына. Наталья поспешила за ним.
Муж уже стоял посреди детской, критически оглядывая пространство: яркие обои с машинками, стеллаж с книгами, разбросанный на ковре конструктор. Он схватил пластиковый ящик с игрушками и с грохотом перевернул его содержимое прямо в один из принесенных мешков.
— Максим, ты что творишь?! — Наталья подскочила к нему и вцепилась в руку. — Это же Лего, ты сейчас все детали перемешаешь, инструкций потом не найдем! Зачем ты убираешь игрушки?
Он вырвал руку, отряхнулся, будто прикосновение жены его испачкало, и посмотрел на неё тяжелым, немигающим взглядом. В этом взгляде не было ни любви, ни даже привычного равнодушия — только тупая, упертая решимость.
— Отец сказал, что мы должны отдать ему вторую комнату под мастерскую! Ему негде строгать свои доски! Мы перенесем детскую к нам в спальню, потеснимся! Или ты что, хочешь, чтобы мой отец на старости лет мучился без хобби?! Освобождай комнату немедленно, завтра он завезет инструменты! — скомандовал муж, решив превратить детскую комнату своего ребенка в столярный цех для своего отца-самодура, наплевав на комфорт жены и сына.
Наталья отступила на шаг, словно получила пощечину. Смысл слов доходил до неё медленно, вязко. Мастерская? Здесь? В их единственной второй комнате, которую они три года ремонтировали для сына, выбирая каждый плинтус, каждую занавеску?
— Ты бредишь? — тихо спросила она, чувствуя, как начинают дрожать колени. — Какая мастерская, Максим? Это комната твоего сына. У твоего отца есть гараж, есть дача. Почему он должен пилить свои доски в жилой квартире?
— Гараж сырой, на даче холодно, — отрезал Максим, хватая с полки детские энциклопедии и небрежно швыряя их в коробку. Книги падали, сминая уголки, но ему было плевать. — Батя старый, у него суставы крутит. Ему тепло нужно. А тут светло, батареи жарят, балкон рядом, если проветрить надо. Идеальное место.
— Идеальное место? — голос Натальи сорвался на визг. — Здесь ребенок спит! Уроки делает! Куда мы денем кровать? Стол? Шкаф?
— К нам поставим. Я замерял, влезет, если наш комод выкинуть, — буркнул Максим, уже подбираясь к письменному столу. — А Стёпка перебьется. Ему семь лет, ему вообще всё равно, где спать, лишь бы планшет в руки дали. А отцу развиваться надо, творчеством заниматься. Это, между прочим, продлевает жизнь. Или ты хочешь, чтобы он быстрее помер?
— Я хочу, чтобы ты прекратил этот бред! — Наталья встала в дверном проеме, раскинув руки, пытаясь своим телом закрыть проход. — Я не позволю. Это квартира не твоего отца, и даже не только твоя. Я здесь тоже живу, и я против. Никаких станков здесь не будет.
Максим остановился. Медленно, как в замедленной съемке, он повернул к ней голову. Его лицо налилось кровью, желваки заходили ходуном. Он подошел к ней вплотную, нависая своей грузной фигурой. От него пахло потом и каким-то чужим, кислым запахом агрессии.
— Ты, кажется, не поняла, — прошипел он ей прямо в лицо. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я ставлю тебя перед фактом. Отец — глава рода. Если он сказал, что ему нужно место, я дам ему это место. А ты, если будешь вякать, можешь собирать свои шмотки и валить к своей маме. Поняла?
Он толкнул её. Не сильно, но достаточно грубо, чтобы она потеряла равновесие и отлетела к стене коридора, больно ударившись локтем о выключатель. Наталья охнула, хватаясь за ушибленное место. Максим даже не оглянулся. Он вернулся в комнату и с остервенением начал срывать со кровати постельное белье. Одеяло с динозаврами полетело в угол, подушка шлепнулась следом.
— Стёпа завтра приедет, — сказала Наталья, глядя на этот погром. — Что ты ему скажешь? Что дедушке нужнее? Что его выгнали из его собственной комнаты, потому что дедушке скучно?
— Скажу, что надо уважать старших, — рявкнул Максим, переворачивая матрас. Пыль взметнулась в воздух, подсвеченная люстрой. — А ты его не настраивай. Услышу хоть слово против отца — пожалеешь.
Он схватил каркас кровати и дернул его на себя. Дешевое ДСП жалобно скрипнуло. Максим, пыхтя от натуги, потащил разобранную кровать в коридор. Ножка кровати прочертила глубокую царапину на ламинате, но он даже не посмотрел вниз.
Наталья стояла, прижавшись к стене, и смотрела, как её муж методично, с каким-то садистским удовольствием уничтожает мир их ребенка. Он выносил не просто мебель. Он выносил уют, безопасность и здравый смысл. В коридоре росла гора из вещей: коробки с игрушками, свернутый ковер, детали стола. Квартира стремительно превращалась в склад при вокзале.
Максим выволок последнюю часть кровати и с грохотом прислонил её к стене нашей спальни, перегородив проход к шкафу.
— Обои надо будет ободрать, — бросил он, вытирая пот со лба рукавом. — Батя сказал, ему нужен «лофт». Кирпич или бетон. Эти машинки его раздражать будут.
— Ты не посмеешь, — прошептала Наталья. — Мы эти обои клеили месяц назад. Они дорогие, моющиеся…
— Плевать, — Максим пнул ногой плюшевого медведя, который выпал из пакета. — Завтра отец приедет с утра. Чтобы к его приезду тут было чисто. И подготовь место на кухне, он пожрать любит плотно. И не дай бог, Наташа, ты скривишь морду. Не дай бог.
Он развернулся и ушел на кухню, где открыл холодильник, достал пиво и с громким шипением открыл банку. Наталья осталась стоять среди разгрома, глядя на пустую, ободранную комнату, где еще утром было детство, а теперь пахло пылью и надвигающейся бедой. В углу сиротливо валялся забытый носок сына с нарисованным котенком.
Утро субботы началось не с запаха кофе, а с настойчивого, требовательного звонка в дверь, от которого внутри всё сжалось. Наталья, не спавшая всю ночь, сидела на кухне, тупо глядя в чашку с остывшим чаем, но открывать пошел Максим. Он сорвался с места с щенячьим энтузиазмом, едва не сбив в коридоре коробки с вещами сына, которые так и не удосужился разобрать.
Дверь распахнулась, и в квартиру, вместе с холодным сквозняком подъезда, ввалился Виктор Петрович. Свекор был похож на огромный, старый, прокуренный шкаф. На нем был засаленный бушлат, из кармана которого торчала свернутая газета, а в руках он держал грязный, перемотанный изолентой ящик с инструментами и связку длинных, шершавых досок.
— Ну, принимайте аппарат! — зычно гаркнул он, переступая порог. Доски, которые он неловко повернул, с глухим стуком ударились о зеркало прихожей, оставив на нем мутную царапину.
— Папа, осторожнее! — Максим, однако, кинулся не к зеркалу, а к отцу, чтобы принять у него ношу. — Давай, я помогу. Тяжелое небось?
— Своя ноша не тянет, — крякнул Виктор Петрович, с грохотом опуская ящик на пол. С днища ящика тут же посыпалась ржавая труха и песок. — А ты чего, мать, застыла? Встречай гостя, на стол мечи. Рабочему человеку силы нужны.
Наталья вышла в коридор, скрестив руки на груди. Запах дешевого табака, старой олифы и немытого тела мгновенно заполнил небольшое пространство, перебивая любой уют.
— Виктор Петрович, вы бы хоть ноги вытерли, — холодно произнесла она, глядя на черные лужи, растекающиеся от его кирзовых ботинок по светлому коврику. — И что это за грязь? Мы здесь живем, а не на стройке.
Свекор смерил её взглядом, в котором сквозило откровенное пренебрежение. Он медленно, демонстративно высморкался в грязный носовой платок.
— Чистоплюйка, гляди-ка, — хмыкнул он, обращаясь к сыну, словно Натальи здесь не было. — Я к ним с делом, с душой, мастерскую перевожу, чтобы внукам память оставить, а она про коврик. Не в ковриках счастье, дочка. Счастье в труде.
— Проходи, пап, не слушай её, — засуетился Максим, подхватывая доски. С них на пол летела кора и щепки. — Пойдем, я тебе комнату покажу. Всё подготовил, как ты сказал.
Они двинулись в бывшую детскую. Наталья пошла следом, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость.
Виктор Петрович вошел в комнату, окинул хозяйским взглядом пустые стены, на которых еще вчера висели плакаты с супергероями, и недовольно поморщился.
— Свет ни к черту. Люстру эту хрустальную снимать надо, лампу дневного света вешать. Иначе глаза посажу, — вынес он вердикт, пнув носком ботинка плинтус. — И это… обои эти. Машинки, зверюшки. Несерьезно. Меня это отвлекать будет. Творческий процесс требует строгости. Лофт, говорю же, нужен. Кирпич, бетон. Мужская атмосфера.
— Так я это… сейчас, пап! — Максим метнулся в коридор и вернулся с широким металлическим шпателем. В его глазах горело желание угодить, заслужить скупую похвалу отца.
— Максим, ты не посмеешь, — голос Натальи дрогнул, но прозвучал громко. — Эти обои стоили пять тысяч за рулон. Мы клеили их с тобой вдвоем, помнишь? Стёпа сам выбирал рисунок!
— Стёпа вырастет и спасибо скажет деду за табуретку ручной работы! — рявкнул Максим. Он подошел к стене, нашел стык обоев и с остервенением вонзил шпатель под бумагу.
Раздался резкий, рвущий звук, похожий на крик. Полоса виниловых обоев с яркими гоночными болидами повисла лохмотьями, обнажая серый бетон. Максим дернул её вниз, и кусок стены мгновенно стал уродливым и голым.
— Вот так! — одобрительно крякнул Виктор Петрович, доставая из кармана пачку сигарет. — Давай, сынок, сдирай эту пестроту. Дышать легче станет.
— Прекратите! — Наталья бросилась к мужу, пытаясь перехватить его руку. — Вы с ума сошли оба! Это наш дом! Немедленно убери шпатель!
Максим резко развернулся и толкнул её плечом. Толчок был сильным, гораздо сильнее, чем вчера. Наталья отлетела назад, ударившись спиной о дверной косяк. Боль прострелила позвоночник, но шок был сильнее.
— Не мешайся под ногами! — прорычал Максим. Лицо его было перекошено злобой, на шее вздулись вены. — Видишь, отец делом занят? Иди на кухню, готовь обед! Чтобы через час было первое, второе и компот. И не вздумай мне тут истерики закатывать.
— Хорошая баба должна знать свое место, — философски заметил Виктор Петрович, закуривая прямо в комнате. Сизый дым поплыл к потолку, впитываясь в остатки обоев. — У меня мать, царствие ей небесное, никогда поперек слова не говорила. А ты распустил её, Максимка. Вожжи натянуть надо.
— Натяну, пап, не переживай, — кивнул Максим и с удвоенной энергией принялся драть следующую полосу. Обои падали на пол, шурша, как осенние листья, погребая под собой память о счастливой жизни, которая была здесь еще два дня назад.
Наталья стояла в дверях, глотая злой, сухой ком в горле. Она видела, как её муж, человек, с которым она планировала прожить жизнь, превращается в послушного болванчика, готового разрушить всё ради прихоти старого эгоиста.
— Ты пожалеешь, Максим, — тихо сказала она. — Ты очень сильно пожалеешь.
— Дверь закрой с той стороны! — крикнул он, не оборачиваясь. — И форточку на кухне открой, а то щас пыль полетит, батя шлифмашинку достанет.
Наталья вышла в коридор, и дверь перед её носом с грохотом захлопнулась. Через секунду из-за неё раздался визг ржавой пилы, врезающейся в дерево, и громкий, довольный хохот двух мужчин, празднующих победу над здравым смыслом. Квартира содрогнулась, принимая в себя инородное тело мастерской, как организм принимает вирус, от которого еще не придумали лекарства.
К среде двухкомнатная квартира превратилась в филиал лесопилки, расположенной где-то в глухой тайге, но по злой иронии судьбы запертой в бетонной коробке панельного дома. Мелкая, вездесущая древесная пыль висела в воздухе плотным желтоватым туманом. Она была везде: на зубных щетках в ванной, на листьях фикуса, который начал стремительно желтеть, в складках одежды и даже, казалось, в мыслях. Дышать было нечем. При каждом вдохе в носу свербило, а на зубах скрипела эта проклятая взвесь.
Семилетний Стёпа, вернувшийся от бабушки, теперь большую часть времени сидел в родительской спальне, забаррикадировавшись подушками. Его вытеснили из собственного мира, и он, маленький беженец в родном доме, тихо кашлял, глядя в планшет. Наталья пыталась протирать полы, но это было всё равно что черпать воду решетом: через десять минут после влажной уборки поверхности снова покрывались рыжим налетом.
Из бывшей детской с самого утра доносился сводящий с ума визг циркулярной пилы и натужное гудение шлифовальной машинки. Звуки эти ввинчивались в мозг, заставляя вибрировать посуду в серванте.
— Натаха! — перекрывая шум инструмента, заорал из «цеха» Виктор Петрович. — Чайку организуй! В горле пересохло, стружка летит!
Наталья, сжав зубы так, что заходили желваки, поставила чайник. Она чувствовала себя прислугой в ночлежке. Дверь в комнату свекор держал нараспашку — ему, видите ли, было душно. Вместе с шумом оттуда волнами выплывал сизый, вонючий дым дешевых сигарет «Прима», которые Виктор Петрович курил одну за одной, не отходя от станка.
На пороге кухни нарисовался Максим. Он был похож на мельника, только вместо муки с головы до ног был покрыт опилками. Даже его ресницы побелели. Вид у него был возбужденный и горделивый.
— Батя шедевр делает, — сообщил он, стряхивая опилки прямо на чистый кухонный стол. — Табуретка будет — вечная. Не то что магазинная дрянь. Ты обед разогрела? Отец говорит, режим питания нарушать нельзя, у него язва.
— У твоего отца совесть атрофировалась, а не язва, — тихо ответила Наталья, наливая суп. Руки у неё дрожали от напряжения. — Максим, посмотри на ребенка. Стёпа кашляет третий день. У него аллергия начинается на эту пыль. Вытяжки нет, вы просто травите нас в собственной квартире.
— Не выдумывай, — отмахнулся муж, хватая хлеб грязной рукой. — Мужиком вырастет, закаленным. А то растишь из него тепличный овощ. Подумаешь, пыль. Это дерево, натурпродукт, экология! Этим дышать даже полезно, смолой пахнет.
Он схватил тарелки и понес их в комнату, где на месте детского письменного стола теперь высилась гора стружек, банок с гвоздями и окурков. Виктор Петрович, не прекращая работы, смахнул рукавом мусор с края верстака, освобождая место для тарелки.
— Давай сюда, кормилица, — хмыкнул свекор, усаживаясь на перевернутый ящик из-под инструментов. — Жидковат супец-то. Мяса пожалела? Экономишь на рабочем классе?
Наталья не ответила. Она стояла в дверях, глядя, как на серых бетонных стенах, лишенных обоев, оседает копоть. По полу были разбросаны кривые обрезки досок — результаты «творчества». Пока что «шедеврами» были только кучи мусора.
Виктор Петрович зачерпнул полную ложку супа, жадно, с прихлебыванием отправил её в рот, почавкал и вдруг замер. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Он с отвращением выплюнул содержимое рта прямо обратно в тарелку.
— Тьфу ты, дрянь какая! — заорал он, швыряя ложку на пол. Жирные брызги полетели на брюки Максима. — Ты что мне подсунула, змея?!
— Что случилось, пап? — Максим испуганно подскочил к отцу.
— Опилки! — взревел Виктор Петрович, тыча узловатым пальцем в тарелку. В мутной жиже супа действительно плавали крупные, желтые щепки. — Я чуть зуб не сломал! Ты меня убить хочешь? Накормить деревяшками решила?!
Максим медленно повернулся к жене. В его глазах полыхнула такая ненависть, что Наталья невольно сделала шаг назад.
— Ты совсем страх потеряла? — тихо, угрожающе спросил он. — Ты специально? Отец тут горбатится, старается, а ты ему в еду мусор сыплешь?
— Я сыплю? — Наталья задохнулась от возмущения. — Максим, ты оглянись! У тебя вся квартира в опилках! Они в воздухе летают! Я кастрюлю крышкой закрываю, но когда вы ходите туда-сюда, вы на себе это тащите. Вы на кухне трясете своей одеждой!
— Не ври мне! — рявкнул Максим, надвигаясь на неё. — Ты просто крышку не закрыла назло. Ты хочешь отца выжить. Хочешь показать, что он тут лишний. Стерва неблагодарная.
— Да как можно закрыть крышку герметично, если вы здесь устроили свинарник?! — закричала Наталья, впервые за эти дни повысив голос. — У нас опилки в постели, в чае, в трусах! Вы превратили дом в помойку!
— Заткнись! — Максим схватил её за плечи и с силой встряхнул. Голова Натальи мотнулась. — Если ты еще раз вякнешь про помойку, я тебя носом в эту тарелку ткну, поняла? Отец — мастер! А ты — криворукая хозяйка, которая даже за кастрюлей уследить не может.
— Сынок, да брось ты её воспитывать, горбатого могила исправит, — махнул рукой Виктор Петрович, доставая новую сигарету и закуривая прямо над испорченным супом. — Вылей это хрючево в унитаз. Сгоняй лучше за пельменями. И водочки возьми, надо стресс снять. Нервы ни к черту с такой невесткой.
Максим отпустил жену, брезгливо вытирая руки о штаны.
— Слышала? — бросил он. — Деньги на столе. Марш в магазин. И чтобы через двадцать минут пельмени варились. И крышку, сука, закрой плотно.
Наталья выскочила в коридор, хватая ртом воздух, пропитанный табаком и унижением. Из комнаты донеслось:
— Ничего, пап, сейчас поедим нормально. А вечером лаком вскроем заготовки. Я купил тот, яхтный, как ты просил. Воняет, конечно, но зато схватывается намертво.
— Это дело, — одобрительно гудел бас свекра. — Лак — это финиш. Лак всё закрепит.
Наталья замерла с кошельком в руках. Лак. Яхтный. В квартире без вентиляции, где в соседней комнате сидит ребенок-аллергик. Это был не просто эгоизм. Это была война на уничтожение. И она поняла, что отступать ей больше некуда.
К семи вечера в квартире стало невозможно находиться без противогаза. Едкий, химический запах яхтного лака, смешанный с растворителем, плотной пеленой заполнил каждый кубический сантиметр пространства. Он разъедал глаза, вызывая слезы, и оседал горечью на языке. В спальне, за плотно закрытой дверью, заходясь в лающем, сухом кашле, плакал Стёпа. Его лицо покраснело и отекло, но Максима это не волновало.
Наталья, прижав к лицу мокрое полотенце, рванула дверь в бывшую детскую. Картина, представшая перед ней, была сюрреалистичной. Посреди комнаты, на газетах, стояла грубо сколоченная, кривая табуретка, обильно политая глянцевой жижей. Виктор Петрович, с красным, распаренным лицом, орудовал кистью, словно маэстро дирижерской палочкой. Окно было закрыто — чтобы сквозняк не испортил глянцевую поверхность. Максим сидел рядом на корточках и с благоговением наблюдал за процессом, вдыхая ядовитые пары полной грудью.
— Вы что, совсем сдохнуть решили? — закричала Наталья, срывая полотенце с лица. Голос её был хриплым от гари. — У вас ребенок за стеной задыхается! У него отек начнется! Откройте окна немедленно!
Максим медленно поднял на неё мутный взгляд. Он выглядел пьяным не от водки, а от токсичного угара и собственной безнаказанности.
— Закрой дверь с той стороны, — лениво процедил он. — Технологию нарушишь. Лак должен схватиться в тепле. Потерпите пару часиков, не сахарные, не растаете.
— Какая технология?! Это яд! — Наталья бросилась к окну, перешагивая через банки и обрезки досок.
Виктор Петрович среагировал неожиданно резво для своего возраста и веса. Он вскочил, преграждая ей путь своей тушей, и выставил вперед локоть, испачканный в лаке.
— Не сметь! — рявкнул он, брызгая слюной. — Сквозняк даст пузыри! Испортишь вещь — убью! Это подарок, это искусство, дура ты набитая!
— Искусство? — Наталья посмотрела на убогую, липкую табуретку, ради которой они уничтожили комнату сына, здоровье семьи и всё человеческое, что было в их доме. Внутри у неё что-то оборвалось. Лопнула та пружина, которая держала её в рамках приличия все эти годы. — Это мусор! Вы оба — мусор!
Она схватила тяжелую банку с остатками лака, стоявшую на краю верстака.
— Положи на место! — взвизгнул Максим, поднимаясь с корточек. — Наташа, не дури!
Но Наталья не собиралась «дурить». Она размахнулась и с силой швырнула открытую банку прямо в центр их «шедевра». Жестянка с глухим стуком ударилась о свежевыкрашенное сиденье, отскочила и, кувыркаясь, полетела на пол. Густая, вонючая, темно-янтарная жижа фонтаном брызнула во все стороны. Она залила табуретку, забрызгала голые бетонные стены, попала на штаны Виктору Петровичу и растеклась огромной, липкой лужей по остаткам паркета.
На секунду в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только капанием лака.
— Ах ты ж тварь… — прошептал свекор, глядя на свои испорченные брюки. Его лицо налилось фиолетовой краской. — Максим! Ты видишь?! Она же сумасшедшая! Она на отца руку подняла!
Максим взревел, как раненый зверь. Он бросился к жене, схватил её за волосы и с силой дернул назад. Наталья вскрикнула, но боли не почувствовала — адреналин заглушил всё. Муж развернул её и со всей дури толкнул в коридор. Она не удержалась на ногах, поскользнулась на опилках и рухнула на пол, больно ударившись бедром.
— Вон отсюда! — орал Максим, стоя в дверном проеме. Его трясло. — Чтобы духу твоего здесь не было! Ты мне всё испортила! Всю жизнь мне испортила! Вали отсюда, пока я тебя не пришиб!
— Сына забирай и выметайся на улицу! — поддакнул из глубины комнаты Виктор Петрович, пытаясь оттереть лак тряпкой, размазывая его еще сильнее. — Бомжуйте, раз не умеете ценить крышу над головой! Неблагодарные свиньи!
Наталья медленно поднялась. Она не отряхивалась. Она посмотрела на мужа — на этого чужого, потного, провонявшего химией мужчину с безумными глазами. В этом взгляде не было страха. Было только бесконечное, ледяное презрение.
— Будьте вы прокляты, — сказала она тихо, но так отчетливо, что слова, казалось, повисли в ядовитом воздухе. — Гните свои доски. Дышите своим лаком. Жрите свои опилки. Вы друг друга стоите.
Она развернулась и пошла в спальню. Через минуту она вышла оттуда, ведя за руку кашляющего, испуганного Стёпу. Он был в одной пижаме, на плечи она накинула ему свою куртку. Сама она даже не стала обуваться, сунула ноги в кроссовки прямо так, примяв задники. Документы, деньги, телефон — всё осталось лежать на тумбочке. Ей было плевать. Главное было — выйти из этой газовой камеры.
— Папа? — сипло спросил Стёпа, оглядываясь на отца.
Максим даже не посмотрел на сына. Он стоял на коленях рядом с отцом и пытался спасти табуретку, размазывая лак пальцами.
— Не отвлекайся, сынок, тут шкурить заново придется, — бурчал Виктор Петрович. — Ничего, сделаем лучше прежнего. А баба с возу — кобыле легче.
Наталья распахнула входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, показавшись самым сладким ароматом на свете. Она вытолкнула сына на лестничную площадку и шагнула следом.
— Дверь закрой! Тянет! — заорал ей в спину Максим.
Наталья со всей силы, вложив в это движение всю свою ненависть и всю боль последних дней, швырнула тяжелую железную дверь. Грохот удара разнесся по всему подъезду, как выстрел, ставя жирную, окончательную точку в их семейной жизни. Замок лязгнул. В квартире остались двое мужчин и их драгоценная мастерская, залитая ядовитым лаком, в котором теперь навсегда застыли обломки их семьи…
