— Почему в квартире пыль?! Я провёл пальцем по шкафу, и он чёрный! Ты целый день дома сидишь, чем ты занимаешься? Я требую идеальной чистоты, а ты разводишь здесь свинарник!
Он демонстративно выставил руку вперед, словно улику в суде. На самом деле палец был едва серым — обычная городская копоть, которая оседает на поверхностях через час после влажной уборки, если открыть форточку. Но для Алексея это был не просто налет пыли. Это был символ её неповиновения, её лени, её личного оскорбления, нанесенного ему, трудяге, вернувшемуся из командировки.
Мария стояла посреди коридора с тряпкой из микрофибры в руке. Она не вздрогнула, не опустила глаза. Внутри неё, где-то в районе желудка, сжался холодный, твердый ком, но лицо осталось непроницаемым. Два дня. Ровно два дня она драила эту квартиру. Она отодвигала диваны, она залезала на стремянку, чтобы протереть люстры, она зубной щеткой вычищала швы между плиткой в ванной. Квартира пахла не жильем, а операционной — хлоркой, полиролью для мебели и лимонным освежителем. Воздух звенел от стерильности.
— Это шкаф в прихожей, Леша, — сказала она ровным голосом, глядя на его палец. — Его высота два метра сорок сантиметров. Туда даже с табуретки не достать. Ты специально полез на самый верхний карниз, чтобы найти к чему придраться?
Алексей медленно, с наслаждением садиста, вытер «грязный» палец о белоснежную стену, оставляя на обоях едва заметный серый штрих.
— Не учи меня, где мне проверять мой дом, — процедил он, наконец соизволив перешагнуть порог. — Я плачу за эту квартиру. Я плачу за этот ремонт. И я имею право требовать, чтобы в моем доме не было ни пылинки. А ты начинаешь оправдываться. «Высоко», «не достать»… У тебя швабра есть. У тебя руки есть. Или они у тебя только для того, чтобы в телефоне ленту листать?
Он прошел мимо неё, задев плечом, хотя места в коридоре было предостаточно. От него пахло дорогим одеколоном, самолетной едой и холодным, въедливым раздражением. Он двигался по квартире не как человек, вернувшийся в уютное гнездо, а как санитарный инспектор, пришедший закрыть грязную забегаловку. Его взгляд скользил по поверхностям, сканируя их в поисках малейшего несовершенства.
Мария наблюдала за ним. Она видела, как его глаза сузились, когда он посмотрел на зеркало шкафа-купе. Оно сияло. Ни разводов, ни пятен. Это его разозлило. Отсутствие явных косяков не давало ему права на немедленный взрыв, и ему приходилось искать повод тщательнее.
— Обувь, — бросил он, не оборачиваясь. — Почему мои домашние тапки стоят не параллельно? Один смотрит вправо, другой прямо. Сложно ровно поставить?
— Ты серьезно сейчас? — Мария сжала тряпку так, что побелели костяшки. — Ты приехал пять минут назад. Ты даже не спросил, как я. Ты начал с пыли на крыше шкафа, а теперь тебя не устраивает угол поворота тапка?
Алексей резко развернулся. Его лицо, обычно гладкое и холеное, сейчас напоминало маску брезгливости.
— А о чем тебя спрашивать? — усмехнулся он, начиная расстегивать пальто. — Как ты провела время? Сколько сериалов посмотрела? Сколько раз чай попила? Я работаю, Маша. Я пашу, как проклятый, чтобы ты могла сидеть в тепле и переставлять флакончики в ванной. Моя работа — приносить деньги. Твоя работа — обеспечивать мне тыл. И что я вижу? Пыль. Кривые тапки.
Он швырнул пальто на банкетку, проигнорировав пустую вешалку. Это был жест барина, уверенного, что челядь подберет.
— Тыл, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Тыл должен быть надежным. А ты… ты просто расслабилась. Я тебя разбаловал. Ты думаешь, если пол блестит, то работа сделана? Чистота — это не когда блестит. Чистота — это когда я не могу найти грязь, даже если захочу. Понимаешь разницу?
Он шагнул к комоду, на котором стояла ваза с искусственными цветами. Алексей прищурился, высматривая что-то между лепестками. Не найдя там пыли, он перевел взгляд на плинтус.
— Вот здесь, — он ткнул носком ботинка в стык между плинтусом и ламинатом. — Видишь? Там ворсинка. Кошачья шерсть? У нас нет кота. Откуда это?
— Это нитка от твоих же носков, которую ты, вероятно, принес сейчас на подошве, — ответила Мария. Голос её становился всё жестче, лишаясь интонаций оправдания.
— Не смей перекладывать вину на меня, — Алексей повысил голос, но это был еще не крик, а скорее рычание. — Ты хозяйка. Ты отвечаешь за периметр. Если здесь грязь — это твоя грязь. Твоя некомпетентность. Я приезжаю уставший, хочу упасть в чистоту, а мне приходится тыкать тебя носом, как нашкодившего щенка.
Он подошел к ней вплотную. Мария почувствовала исходящий от него жар агрессии. Он упивался ситуацией. Ему не нужна была чистота. Ему нужно было её унижение. Ему нужно было видеть, как она суетится, как она виновато опускает голову, как признает его превосходство. Идеальная уборка лишила его привычных козырей, и это бесило его больше всего.
— Знаешь, что самое противное? — он наклонился к её лицу, глядя прямо в глаза. — То, что ты даже не стараешься. Ты делаешь вид. Ты создаешь видимость бурной деятельности перед моим приездом. «Ах, я устала, я мыла». А на самом деле ты просто размазываешь грязь ровным слоем.
Он обошел её вокруг, словно осматривая товар на рынке.
— И ты сама такая же, — добавил он, поморщившись. — Вроде одета, вроде причесана. А по сути — такая же пыльная и бесполезная, как этот шкаф. Никакого толка. Просто занимаешь место в моей квартире.
Алексей хмыкнул и, не снимая уличных ботинок, направился в сторону гостиной. Подошвы его дорогих оксфордов глухо стучали по ламинату, оставляя за собой невидимую, но ощутимую дорожку пренебрежения. Он шел проверять дальше, уверенный в своем праве судить и казнить, не замечая, что воздух в квартире начал сгущаться, становясь тяжелым и взрывоопасным.
В гостиной пахло мокрой шерстью и химической свежестью дорогого пятновыводителя. Светлый бежевый ковер с высоким ворсом, гордость Марии и вечная головная боль в плане ухода, лежал посреди комнаты, словно островок нетронутой чистоты. Он был ещё влажным. Мария потратила на него все утро, ползая на коленях с жесткой щеткой, вычищая каждую ворсинку, чтобы вернуть ему первозданный вид к приезду мужа. В косых лучах закатного солнца, пробивающихся сквозь тюль, ворс казался почти золотым, идеальным, причесанным в одну сторону.
Алексей остановился на границе паркета и ковра. На секунду Марии показалось, что он, как нормальный человек, заметит влажный блеск ворса, развернется или хотя бы снимет обувь. Но он даже не опустил взгляд. Он шагнул вперед.
Тяжелый ботинок с рифленой подошвой опустился на нежную, светлую поверхность. Раздался тошнотворный, чавкающий звук. Уличная грязь, смешанная с реагентами и осенней слякотью, мгновенно впечаталась в ткань.
— Леша! — вскрикнула Мария, не в силах сдержаться. — Ты что делаешь? Я же только что… Он же мокрый!
Алексей остановился посередине ковра. Он посмотрел на свои ноги, потом на жену, и в его взгляде читалось искреннее, пугающее недоумение, смешанное с презрением.
— И что? — бросил он, переступая с ноги на ногу. Второй ботинок оставил рядом еще один черный, жирный след, похожий на кляксу мазута на чистом листе бумаги. — Что ты орешь? Подумаешь, наступил.
— Я его мыла три часа… — голос Марии дрогнул, но не от слез, а от накатывающего бешенства. — Ты идешь в грязной уличной обуви по чистому ковру. Ты не видишь?
Алексей демонстративно шаркнул подошвой, втирая грязь глубже, размазывая её, превращая аккуратные следы в уродливые грязные полосы.
— Да брось ты, — махнул он рукой, продолжая свой путь к креслу. — Тут всё равно грязно. Вся твоя уборка — фикция. Ты думаешь, если побрызгала этой вонючей химией, то стало чисто? Под этим ворсом — тонны пыли, клещей и твоих волос. Мои ботинки ничего не изменят в этом свинарнике.
Он дошел до своего любимого кожаного кресла и, не снимая пальто, тяжело рухнул в него. Грязные ботинки теперь покоились на ковре, как два чужеродных, враждебных объекта. Ошметки черной земли отваливались от протекторов и застревали в светлой шерсти.
— Ты специально это делаешь, — сказала Мария. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Она стояла у входа в гостиную, сжимая в руке бесполезную теперь тряпку, и смотрела на испорченный ковер. Внутри у неё что-то щелкнуло. Тот страх, то желание угодить, которые гнали её по квартире с тряпкой последние два дня, вдруг исчезли. На их месте образовалась гулкая, звенящая пустота, которая быстро заполнялась ледяным омерзением.
— Я делаю то, что хочу, в своем доме, — отрезал Алексей, откидывая голову на спинку кресла. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабляя галстук. — Я устал. Я хочу есть. Где мой ужин? Или ты так увлеклась размазыванием грязи, что забыла про свои прямые обязанности?
Он смотрел на неё как на пустое место, как на предмет мебели, который почему-то начал подавать голос.
— Ужин на плите, — механически ответила Мария. Она не сводила глаз с грязных следов. Они казались ей ранами на теле дома. Черные шрамы на бежевой коже.
— Ну так неси, — скомандовал он, прикрывая глаза. — И вилку нормальную возьми, а то вечно подсовываешь какую-то гнутую дешевку. И хлеб порежь ровно, а не ломтями, как для свиней. Хотя… — он открыл один глаз и смерил её уничижительным взглядом. — …с кем поведешься. Ты сама живешь как свинья и меня пытаешься в это втянуть.
Мария молчала. Она смотрела на мужа, и привычный образ «кормильца» и «главы семьи» рассыпался на куски. Она видела перед собой потного, злого мужчину с одутловатым лицом, который сидел в уличной одежде в чистой комнате и источал миазмы негатива. Его дорогие ботинки были в грязи. Его пальто было в дорожной пыли. Его душа была в какой-то липкой плесени.
— Ты не слышишь меня? — голос Алексея стал жестче. Он подался вперед, упираясь локтями в колени. — Я сказал: жрать хочу. Ты здесь для чего находишься? Чтобы красоваться? Ты плохая хозяйка, Маша. Отвратительная. Посмотри на этот пол. — Он ткнул пальцем в сторону ковра, который сам же и испоганил. — Это что? Это чистота? Это позор. Нормальная жена встречает мужа в идеальном доме, а у тебя тут… авгиевы конюшни. И ты еще смеешь открывать рот.
— Ты сам это сделал, — тихо произнесла она.
— Я просто показал тебе истинное положение вещей! — рявкнул он, ударив ладонью по подлокотнику. — Я вскрыл твою халтуру! Если бы ты нормально убиралась, грязь бы к тебе не липла. А ты притягиваешь хаос. Ты сама — ходячий хаос. Неудивительно, что я постоянно задерживаюсь на работе. Сюда не хочется возвращаться. В этот бардак, к такой неумехе.
Он наклонился, развязал шнурки и, не вставая, сбросил ботинки. Один из них перевернулся, высыпав кучку засохшего песка прямо в центр самого чистого пятна на ковре. Алексей с наслаждением пошевелил пальцами в носках.
— Убери это, — бросил он небрежно, кивнув на обувь. — И почисти их. Завтра мне на встречу. Чтобы блестели. А потом принеси еду. И не дай бог суп будет холодным. Я не намерен терпеть твои выходки после тяжелой недели.
Мария не шелохнулась. Она смотрела на песок, рассыпавшийся по ворсу. Каждая песчинка была как маленькая точка невозврата. Он не просто испачкал вещь. Он растоптал её труд, её время, её попытку создать уют. Он вошел в её пространство и нагадил посередине, просто потому что мог.
— Ты меня слышишь, глухая? — Алексей начал раздражаться всерьез. Его лицо наливалось краской. — Ты что, забастовку устроила? Я тебе сейчас быстро мозги вправлю. Ты забыла, кто тебя содержит? Ты забыла, на чьи деньги куплен этот чертов ковер?
Он встал. В одних носках он казался менее внушительным, но более агрессивным. Он шагнул к ней, наступая прямо в ту грязь, которую принес, разнося её дальше по комнате.
— Ты не заслуживаешь такого мужа, как я, — процедил он, подходя вплотную. — Любая другая на твоем месте пылинки бы сдувала. А ты… неблагодарная. Ленивая. Грязная.
Мария подняла на него взгляд. В её глазах больше не было вопроса «за что?». Там был только холодный, сканирующий анализ. Она смотрела на него и видела не человека, а источник загрязнения. Большую, шумную кучу мусора, которую почему-то забыли вынести. И эта куча требовала еды и уважения.
— А это что за инсталляция? — голос Алексея сочился ядом. Он отвлекся от созерцания своих грязных носков и уставился на кресло в углу.
Там, аккуратной белоснежной стопкой, лежало выглаженное постельное белье. Мария потратила на него последний час перед его приходом. Это был дорогой сатин, плотный и шелковистый, который она отпаривала с маниакальным усердием, выравнивая каждый уголок, чтобы ни единой складки не нарушило идеальную геометрию. Она специально положила его здесь, чтобы убрать в шкаф чуть позже, когда белье окончательно остынет после утюга.
Алексей подошел к стопке. Он протянул руку и брезгливо, двумя пальцами, ухватил верхнюю наволочку. Ткань натянулась.
— Ты как складывала? — спросил он, поднося ткань к глазам. — Ты посмотри на этот шов. Он же гуляет. Тут полсантиметра разницы. Я тебе сколько раз говорил: у нас дома всё должно быть по линейке. Это дисциплина, Маша. Дисциплина определяет сознание. А у тебя что? Разброд и шатание.
— Это белье, Леша, — голос Марии стал совсем глухим, лишенным эмоций. — Оно лежит ровно. Ты ищешь проблему там, где её нет.
— Я ищу порядок! — взревел он, и в этом крике прорвалась вся накопившаяся в нем жажда разрушения. — Я требую идеала! А ты мне подсовываешь какую-то кустарщину!
Резким движением он смахнул всю стопку на пол. Тяжелая, плотная ткань глухо шлепнулась прямо в грязное месиво, которое он развел своими ботинками минуту назад. Белоснежный пододеяльник накрыл собой черные ошметки уличной грязи, мгновенно пропитываясь влагой и серостью.
Мария дернулась, словно ударили её саму. Это было за гранью. Это было уничтожение её труда, демонстративное и бессмысленное.
— Что ты наделал? — выдохнула она.
— Я? — Алексей захохотал, и смех этот был лающим, злым. — Это ты наделала! Ты довела меня! Ты заставила меня жить в этом дерьме, где ничего не могут сделать по-человечески!
Он наступил ногой в носке прямо на середину простыни. Ткань была еще теплой от утюга, и он с наслаждением начал втаптывать её в ламинат, ерзая ступней, словно тушил окурок. Белизна стремительно исчезала под грязно-серыми разводами. Он топтал чистоту, топтал её старания, топтал её саму.
— Вот твой уровень! — орал он, брызгая слюной. — Пол! Грязь! Ты не достойна спать на чистом! Ты не заслуживаешь такого мужа, как я, который из кожи вон лезет, чтобы обеспечить тебе достойную жизнь! Я привожу деньги, я даю тебе крышу над головой, а ты даже тряпку сложить не можешь! Убожество! Какое же ты убожество!
Мария смотрела, как его нога мнет ткань, превращая её в грязную половую тряпку. В её голове вдруг стало удивительно тихо. Исчез шум его голоса, исчез гул машин за окном. Осталось только четкое, кристальное понимание: перед ней не мужчина. Перед ней враг. Опасный, безумный вредитель, которого нужно устранить с её территории.
Её взгляд медленно, словно камера в замедленной съемке, переместился в сторону коридора. Там, у самого входа в ванную, стояло пластиковое ведро. Она забыла его вылить в суматохе, когда услышала звук открывающегося замка. В ведре плескалась серая, мыльная вода после мытья полов — концентрированная грязь всей квартиры, растворенная в химии. Вода была холодной, мутной, с плавающими в ней комочками пыли и волос.
— Ты меня слушаешь?! — Алексей пнул ногой скомканный пододеяльник, отшвыривая его к ногам жены. — Я с кем разговариваю? Ты что, язык проглотила? Подними это! Живо! И чтобы через час всё было перестирано и выглажено заново! И не дай бог я найду хоть одну складку!
Он стоял посреди разгрома, раскрасневшийся, торжествующий, чувствуя себя царем горы. Он был уверен в своей безнаказанности. Он привык, что она молчит, что она терпит, что она сейчас заплачет и побежит исправлять. Он питался её страхом.
Но страха не было. Мария перевела взгляд с грязного комка у своих ног на лицо мужа. В её глазах застыл лед.
— Перестирать? — переспросила она тихо.
— Именно! — рявкнул Алексей. — И полы перемой! Здесь дышать нечем от пыли! Ты дыру в бюджете мне проедаешь, нахлебница! Ты ноль без палочки! Если я уйду, ты сдохнешь под забором!
Его слова отскакивали от неё, не причиняя вреда. Чаша терпения не просто переполнилась — она взорвалась. Мария сделала шаг назад, в коридор. Её движения были плавными, хищными, лишенными суеты. Она больше не была жертвой. Она была карающей дланью.
— Куда пошла? — крикнул он ей вслед, не прекращая топтаться на белье. — Я не закончил! Стоять!
Мария подошла к ведру. Она взялась за металлическую ручку. Ведро было тяжелым, литров семь, не меньше. Мышцы на её руках напряглись. Она не чувствовала тяжести. Адреналин ударил в кровь горячей волной, стирая все барьеры, все «нельзя», все социальные нормы.
Она развернулась. Алексей стоял в дверном проеме гостиной, продолжая изрыгать проклятия, уверенный в своем праве унижать. Он не видел её глаз. Он видел только силуэт жены, которая, как ему казалось, покорно пошла за тряпкой, чтобы убрать за ним. Он не знал, что через секунду его идеальный мир, построенный на тирании, захлебнется в той самой грязи, которой он так боялся.
— Ты хочешь чистоты, Леша? — спросила она громко и отчетливо. — Ты так сильно хочешь чистоты?
— Я требую её! — заорал он, делая шаг ей навстречу. — Немедленно!
— Хорошо, — сказала Мария. — Получай.
Она рванула ведро с пола. Вода плеснула через край, но Мария не обратила на это внимания. Она замахнулась всем телом, вкладывая в это движение всю боль, всё унижение, всю ненависть, накопившуюся за годы жизни с этим человеком.
Тяжелая волна серой, непроглядной жижи выплеснулась из ведра, на мгновение зависнув в воздухе грязной дугой, прежде чем обрушиться на Алексея. Это было похоже на удар мокрой тряпкой, только в сто раз сильнее и унизительнее. Вода, в которой растворилась грязь с прихожей, пыль с плинтусов и химия для пола, с тошнотворным плеском ударила ему прямо в лицо, заливая глаза, нос и рот.
Алексей захлебнулся на полуслове. Его гневная тирада сменилась булькающим, судорожным кашлем. Ледяная вода мгновенно пропитала белоснежную рубашку, превратив её в полупрозрачную, липкую тряпку, облепившую тело. Дорогой кашемировый пиджак потемнел, став тяжелым и мешковатым. С волос, еще минуту назад безупречно уложенных, стекали мутные ручьи, капая прямо за шиворот, заставляя его вздрагивать от холода и омерзения.
— Тф-фу! Ты… ты что… — он пытался вытереть лицо руками, но только размазывал грязь по щекам. Его глаза, покрасневшие от мыла, безумно вращались, пытаясь сфокусироваться на жене. Он хватал ртом воздух, выплевывая пену, похожий на выброшенную на берег рыбу, которую вываляли в иле.
Мария не дала ему времени прийти в себя. Ведро с грохотом упало на пол, покатилось, расплескивая остатки воды, но ей было все равно. Её рука уже сжимала швабру, стоявшую у стены. Обычная бытовая швабра с телескопической ручкой сейчас казалась ей копьем правосудия.
— Вон, — коротко бросила она. Это был не крик, а приказ.
Алексей попытался сделать шаг вперед, движимый инстинктом подавить бунт, но тут же поскользнулся. Его мокрые носки разъехались на луже, которую устроила Мария. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и в этот момент жесткий пластиковый наконечник швабры с силой врезался ему в солнечное сплетение.
— Угх! — воздух со свистом вылетел из его легких.
Мария, перехватив черенок поудобнее, с силой толкнула его снова. Тычок пришелся в грудь, заставив Алексея попятиться.
— Ты с ума сошла?! — прохрипел он, хватаясь за грудь и отступая назад, в коридор. С него текло, как с водосточной трубы. На паркете, который он так требовал беречь, оставались грязные, мокрые разводы от его ног и капающей с одежды воды. — Я тебя убью! Ты мне костюм испортила!
— Чистота требует жертв, Леша, — Мария наступала, держа швабру наперевес. Еще один резкий, короткий удар черенком в плечо развернул его к входной двери. — Ты же хотел, чтобы всё блестело? Начни с себя. Помойся.
— Прекрати! Убери палку! — он попытался перехватить швабру, но мокрые ладони соскользнули по гладкому металлу. Мария, одержимая холодной яростью, работала шваброй как тараном. Она выталкивала его из своей жизни, метр за метром.
Алексей, скользя и спотыкаясь, пятился к выходу. Его величие испарилось. Перед Марией был не «хозяин жизни», а мокрый, жалкий, перепуганный мужик, который боялся получить палкой по ребрам. Вся его спесь смылась вместе с укладкой. Он налетел спиной на входную дверь, больно ударившись лопатками.
— Открывай, — скомандовала Мария, уперев швабру ему в живот, не давая приблизиться.
— Маша, ты пожалеешь, — прошипел он, дрожа от холода и бешенства. С кончика его носа свисала капля грязной воды. — Ты на коленях приползешь…
Она надавила сильнее, вдавливая его в металл двери.
— Открывай, или я вылью на тебя отбеливатель.
В её глазах было столько решимости, что Алексей понял: она не шутит. Эта женщина, которую он годами считал бесхребетной, сейчас была готова на всё. Дрожащей рукой он нащупал замок и повернул вертушок. Дверь распахнулась.
Свежий воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную скандалом квартиру. Мария сделала последний, мощный выпад. Она всем весом налегла на швабру, буквально вышвыривая мужа за порог. Алексей вылетел на бетонный пол площадки, едва удержавшись на ногах, хватаясь за перила, чтобы не скатиться по лестнице.
— Чемодан! — рявкнула она.
Его чемодан на колесиках так и стоял у банкетки, где он его бросил полчаса назад. Мария схватила его за ручку. Он был тяжелым, но гнев придавал сил. Она раскрутила его и с силой толкнула в открытый проем. Чемодан с грохотом вылетел на площадку, ударился о ноги Алексея и опрокинулся, гулко стукнувшись о бетон.
Алексей стоял там, на грязном полу подъезда, мокрый, униженный, в испорченном костюме, рядом с перевернутым чемоданом. Соседка снизу, поднимавшаяся по лестнице с пакетами, застыла, глядя на эту сцену с открытым ртом. Алексей выглядел как побитая собака, которую выгнали за то, что она нагадила на ковер.
— Ты хотела идеальной чистоты? — крикнул он, срываясь на визг, пытаясь сохранить хоть каплю лица перед соседкой. — Да ты психопатка! Истеричка!
Мария стояла в дверном проеме, опираясь на швабру, как воин на копье. Она посмотрела на лужи в коридоре, на мокрый след, тянущийся за порогом, и впервые за этот вечер почувствовала облегчение. Воздух в квартире стал чище. Главный источник грязи был удален.
— Теперь у меня будет чисто, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза. — А ты… ты можешь искать идеальную чистоту у своей мамочки. Она тебя отмоет.
Она потянула дверь на себя. Алексей дернулся было вперед, чтобы вставить ногу, но встретил взгляд Марии и замер. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Щелкнул замок, отрезая прошлое.
В квартире воцарилась тишина. Мария посмотрела на швабру, на лужи грязной воды, на испорченный ковер в гостиной. Работы предстояло много. Но это была её грязь. И она знала, что уберет её быстро и с удовольствием. Теперь здесь дышалось легко…
