— Ты что творишь? А ну убери руки! — Марина влетела в комнату, едва не выронив чашку с остывшим чаем. Жидкость плеснула на пол, оставив темную кляксу на линолеуме, но она даже не посмотрела вниз.
Игорь стоял посреди комнаты, возвышаясь над её рабочим столом, как огромная, неуклюжая гора в растянутой майке-алкоголичке. В одной руке он сжимал черный мусорный пакет, горловина которого была широко распахнута, словно пасть голодного зверя, а другой рукой сгребал с поверхности стола всё, что попадалось под руку. Тюбики с масляной краской, дорогие колонковые кисти, палитру с еще влажными смесями — всё это с глухим, тошнотворным стуком летело в черную бездну полиэтилена.
— Порядок навожу, — буркнул он, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо и зло, как шум старого холодильника. — Развела тут химзавод. Дышать нечем, глаза режет от твоего растворителя. Я живу в квартире, а не в цеху лакокрасочных изделий.
— Ты с ума сошел? Это же «Мастер-класс», один тюбик стоит как твой запас пива на неделю! — Марина бросилась к нему, пытаясь ухватиться за край пакета. — Отдай! Немедленно отдай!
Игорь лениво, будто отмахивался от назойливой мухи, толкнул её плечом. Марина отлетела назад, ударившись бедром об угол дивана. Боль была резкой, но ярость, вспыхнувшая в груди, заглушила физические ощущения. Она видела, как в пакет полетела банка с льняным маслом. Стекло звякнуло об уже лежащие там предметы, и этот звук резанул её по ушам сильнее, чем пощечина.
— Мне плевать, сколько это стоит, — Игорь пнул ногой упавший на пол колпачок от белил. — Хочешь малевать — снимай студию. Или иди в гараж. А здесь люди живут. Я с работы прихожу, хочу отдохнуть, телевизор посмотреть, а тут воняет, как на помойке. Вонь твоя везде: в коридоре, на кухне, даже постельное белье уже пропиталось этим дерьмом.
Он шагнул к углу, где стоял её мольберт — легкая деревянная тренога, на которой был закреплен незаконченный пейзаж. Холст еще блестел в свете лампы, передавая сложную игру закатного света на воде, над которой Марина билась последние три вечера. Игорь, не церемонясь, схватил мольберт за одну из ножек и резко дернул на себя. Конструкция опасно накренилась, холст пошатнулся, и верхний зажим со скрипом съехал в сторону.
Марина почувствовала, как кровь отлила от лица. Это было уже не просто хамство. Это было покушение на самое святое, что у неё было, на то единственное пространство, где она чувствовала себя живой, а не придатком к кухонной плите и стиральной машине.
— Положи мольберт! Только посмей его сломать! Это не мазня, это моя работа! Ты просто завистливое ничтожество, которое бесит, что у меня есть талант, а ты гниёшь на своём диване! Я не позволю тебе выкидывать мои краски только потому, что тебе воняет! Терпи или проваливай!
Игорь замер. Он медленно повернул к ней голову. Его лицо, обычно одутловатое и равнодушное, сейчас пошло красными пятнами. На лбу вздулась вена. Слова жены ударили его больнее, чем он ожидал. Он привык, что Марина ворчит, обижается, уходит плакать в ванную, но никогда раньше она не смела говорить с ним таким тоном. Никогда не тыкала его носом в его собственную несостоятельность.
— Ах, работа? — переспросил он зловещим шепотом, отпуская ножку мольберта так, что тот с грохотом ударился об пол. Картина слетела с креплений и упала лицом вниз, прямо на грязный ковер. — Талант у неё, значит? Великая художница выискалась?
Он сделал шаг к ней, наступая тяжелым тапком прямо на валяющийся тюбик с синей краской. Металлическая оболочка лопнула с чвакающим звуком, и густая лазурь змеей выползла на паркет, пачкая подошву Игоря. Но он даже не заметил.
— Ты, Марина, берега попутала, — он навис над ней, дыша тяжелым запахом перегара и жареного лука. — Твоя работа — это чтобы у меня рубашки были чистые и жрать приготовлено. А вот эти картинки… это блажь. Детский сад. И если ты думаешь, что я буду терпеть этот бардак ради твоих каракулей, то ты сильно ошибаешься.
Он снова наклонился и сгреб в охапку тряпки, перепачканные краской, которыми Марина вытирала кисти. В воздухе резко запахло пиненом — терпким, хвойным запахом растворителя, который для Марины был ароматом вдохновения, а для Игоря — запахом врага.
— Я сейчас всё это вынесу на помойку, — спокойно, словно объясняя неразумному ребенку, произнес он. — Вместе с твоим талантом. И ты слова не скажешь. Потому что в этом доме хозяин я. А ты здесь живешь, пока я добрый.
Марина смотрела на перевернутый холст. На задней стороне подрамника виднелась цена и дата. Это был заказ. Женщина, заказавшая этот пейзаж, уже внесла предоплату. Эти деньги должны были пойти на новые зимние сапоги, потому что старые просили каши, а у Игоря, как всегда, были «временные трудности» с зарплатой, которые длились уже третий год.
Она перевела взгляд на мужа. В его глазах не было ни капли понимания, только тупое, самодовольное желание сломать, подчинить, растоптать то, что он не мог понять. Он ненавидел её живопись не из-за запаха. Он ненавидел её за то, что у неё был мир, в который ему не было доступа.
Марина медленно выпрямилась. Её пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Ты не тронешь мои вещи, — тихо сказала она. — Отойди от стола, Игорь. Я предупреждаю последний раз.
— А то что? — усмехнулся он, демонстративно бросая в пакет коробку с дорогой пастелью. Мелки внутри жалобно хрустнули. — Что ты сделаешь? Картинкой меня ударишь?
В комнате стало душно. Воздух сгустился, наполнившись электричеством предстоящей бури. Это был уже не просто семейный спор. Это было начало боевых действий на территории однокомнатной квартиры.
— Ударишь? — переспросил Игорь, и его губы растянулись в кривой, уничижительной ухмылке. — Чем? Кисточкой своей беличьей? Или, может, палитрой мне по заднице шлепнешь? Не смеши меня, Марин. Ты даже муху прихлопнуть не можешь, чтобы не извиниться перед ней.
Он демонстративно отвернулся и продолжил свое разрушительное дело. С полки, где Марина хранила готовые этюды, полетела стопка картона. Листы веером рассыпались по полу, некоторые угодили прямиком в лужу пролитого чая, мгновенно впитывая бурую влагу.
Марина смотрела на это варварство, и внутри у неё что-то сжалось в тугой, ледяной ком. Это был не просто беспорядок. Это было уничтожение её личности. Каждый этот этюд — это часы работы, это пойманный свет, это кусок её души, который он сейчас топтал своими стоптанными тапками.
— Ты ведь не из-за запаха бесишься, — вдруг сказала она, и голос её прозвучал неожиданно твердо, разрезая густой воздух комнаты. — Тебя не растворитель раздражает. Тебя бесит, что у меня получается. Что за этот «детский сад», как ты выразился, люди платят деньги. Настоящие деньги, Игорь. Те самые, на которые мы ели последние две недели, пока ты лежал на диване и жаловался на начальника-самодура.
Игорь замер с очередным подрамником в руке. Его спина напряглась, лопатки под тонкой тканью майки заострились. Он медленно повернулся, и в его глазах Марина увидела ту самую черную, липкую зависть, которую он так тщательно маскировал под заботу о быте.
— Деньги? — выплюнул он это слово, как гнилую косточку. — Ты называешь это деньгами? Эти копейки? Подачки для убогих, вот что это такое! Твои заказчики просто жалеют тебя. Думают: «Дай-ка подкинем этой дурочке на пропитание, пусть порадуется». Ты не художник, Марина. Ты — ремесленник-неудачник, который малюет картинки для скучающих домохозяек. А возомнила о себе невесть что! «Не трогай, это работа!» Тьфу!
Он с силой швырнул подрамник обратно на стол, прямо поверх тюбиков. Холст жалобно спружинил. Игорь шагнул к перевернутому на полу пейзажу — тому самому, с закатной водой, над которым она корпела три ночи, выписывая каждый блик, каждый переход цвета.
— Вот это что? — он ткнул носком тапка в край картины, переворачивая её лицом вверх. — Водичка? Закат? Господи, какая пошлость. В каждом переходе такое продают по триста рублей за ведро. А ты тут сидишь, дышишь химией, травишь меня, травишь соседей ради вот этого убожества?
Марина сделала шаг вперед, желая забрать картину, но Игорь опередил её. Он нагнулся, тяжело сопя, и поднял холст. Его пальцы, грубые, с обкусанными ногтями, легли прямо на свежий слой краски.
— Не трогай! Она сырая! — крикнула Марина, чувствуя, как сердце пропускает удар.
— А мне плевать, — рявкнул он. — Сырая? Значит, грязь. Просто цветная грязь.
Он нарочито медленно провел большим пальцем по центру композиции, прямо по тому месту, где солнце отражалось в воде. Идеально выверенный лессировочный слой, создававший эффект глубины и свечения, превратился в грязное, бурое месиво. Желтый смешался с синим, фиолетовый с оранжевым, и вместо сияющей воды на холсте осталось уродливое пятно, похожее на синяк.
Марина ахнула, прижав ладонь ко рту. Ей показалось, что он провел пальцем не по холсту, а по её открытой ране.
— Ой, испортил шедевр? — с издевкой спросил Игорь, разглядывая свой перепачканный палец. — Какая жалость. Теперь в Лувр не возьмут.
Он сделал шаг к жене и, прежде чем она успела отшатнуться, резко схватил её за плечо. Второй рукой, той самой, на которой блестела масляная краска, он провел по её домашней футболке, оставляя длинный, жирный след от груди до живота.
— Вот так лучше, — осклабился он, отпуская её. — Теперь ты выглядишь соответственно своему статусу. Малярша.
Марина посмотрела на свою испорченную одежду, потом на изуродованную картину, которую Игорь небрежно отбросил в сторону, как пустую пачку сигарет. В голове стало звонко и пусто. Все слова о высоком, о творчестве, о понимании рассыпались в прах. Перед ней стоял не муж, а враг. Чужой, злобный человек, который получал физическое удовольствие от того, что делал ей больно.
— Слушай меня внимательно, — Игорь навис над ней, его лицо было пугающе близко, и она видела каждую пору на его потной коже. — У тебя есть два варианта. Либо ты сейчас сама, своими ручками, собираешь всё это говно в пакеты и выносишь на мусорку. А потом идешь на кухню, варишь нормальный борщ и моешь полы так, чтобы хлоркой пахло, а не скипидаром. Либо я сейчас доломаю тут всё так, что щепки лететь будут до первого этажа.
Он пнул ногой коробку с акрилом, и та с грохотом отлетела в стену, оставив на обоях цветную отметину.
— Выбирай, — прорычал он. — Я жрать хочу. Я хочу смотреть телевизор в чистоте. Я мужик, я имею право на нормальный быт, а не на жизнь в мастерской сумасшедшего. Ты баба или кто? Твоё место у плиты, а не у мольберта. Заигралась ты, Марина. Хватит.
Он отвернулся и направился к своему любимому креслу, уверенный в своей полной и безоговорочной победе. Он даже не сомневался, что сейчас она заплачет, начнет собирать осколки своей гордости и поплетется на кухню чистить картошку. Ведь так было всегда.
Но Марина не плакала. Она смотрела на его широкую спину, обтянутую майкой, и чувствовала, как внутри неё, в самой глубине, где раньше жила любовь и терпение, начинает закипать что-то страшное. Холодное бешенство поднималось волной, заполняя легкие, вытесняя воздух. Её взгляд упал на пол, где среди разбросанных тюбиков лежал большой, тяжелый тюбик красного кадмия. Дорогой, густой, насыщенной краски, цвет которой был похож на артериальную кровь.
— Борщ, говоришь? — тихо произнесла она, наклоняясь и поднимая тюбик. — Чистоты захотелось?
Игорь не слышал её. Он уже уселся в кресло, взял пульт и прибавил громкость, наслаждаясь своей властью. Он не видел, как его жена, всегда тихая и покорная Марина, свинчивает крышку с тюбика, и её лицо при этом становится похожим на маску античной трагедии — застывшую, бледную и беспощадную.
Игорь не унимался. Его победа казалась ему неполной без финального аккорда, без того звука, который окончательно сломал бы волю жены. Он встал с кресла, тяжелый и неотвратимый, как асфальтовый каток, и снова подошёл к столу. Его взгляд упал на единственную законченную работу, которую Марина успела оформить в багет. Это был портрет их племянницы — светлый, пронизанный солнцем, над которым она работала больше месяца, подбирая каждый оттенок кожи, каждый блик в глазах. Рама была простая, деревянная, но Марина сама её зашкурила и покрыла лаком.
— А это у нас что? — Игорь подцепил картину за край рамы, взвешивая её в руке. — В рамочку вставила? Готовишься к выставке в подъезде?
Марина молчала. Она стояла неподвижно, сжимая в руке холодный тюбик с красным кадмием, и чувствовала, как пульс бьет в виски. Ей казалось, что время замедлилось, превратившись в вязкий сироп.
— Дрова, — вынес вердикт Игорь. — Хорошая, сухая деревяшка. Жалко только, тряпкой какой-то обтянута.
Он резко, без замаха, ударил картиной об угол массивного дубового стола. Раздался сухой, тошнотворный треск. Верхняя планка рамы переломилась, щепки брызнули в стороны, а холст пошел безобразными волнами, порвавшись в углу.
— Вот так, — удовлетворенно хмыкнул он, бросая изуродованную работу на пол, прямо в кучу сброшенных кистей. — Мусор к мусору. Теперь порядок. Иди, Марина, на кухню. И чтобы я через десять минут слышал, как шкварчит лук. Иначе я начну жечь это всё прямо здесь, посреди комнаты.
В этот момент в Марине что-то умерло. Умер страх, умерла надежда быть услышанной, умерла та женщина, которая годами пыталась сглаживать углы и искать компромиссы. Осталась только звенящая, ледяная пустота и четкое понимание цели. Она больше не видела перед собой мужа. Перед ней было лишь препятствие, которое нужно устранить, враг, который понимает только язык силы.
Она не закричала. Не заплакала. Не бросилась поднимать картину. Вместо этого она медленно открутила крышечку с тюбика. Мелкая резьба подалась легко, обнажая горлышко, полное густой, ярко-красной краски.
Марина развернулась и, не глядя на Игоря, прошла мимо него в гостиную зону.
— Э, ты куда пошла? — крикнул он ей в спину, удивленный тем, что она не кинулась рыдать над своим «шедевром». — Я кому сказал, на кухню! Ты оглохла?
Марина подошла к тумбе под телевизором. Там, мерцая синим огоньком индикатора, стояла его гордость — новейшая игровая консоль. Черный матовый пластик, изящные изгибы корпуса, тихий шелест кулера, выгоняющего теплый воздух. Игорь пылинки сдувал с этой приставки, протирал её специальной тряпочкой из микрофибры и мог часами рассказывать друзьям о её производительности и графике. Для него это был алтарь. Священное место, где он был героем, победителем и властелином миров.
Она встала перед консолью, загораживая собой экран телевизора.
— Ты чего встала? Отойди, не прозрачная! — рявкнул Игорь, делая шаг в её сторону. — Марина, ты нарываешься!
Марина наклонилась и поднесла тюбик к вентиляционной решетке на верхней панели приставки. Туда, откуда шел горячий воздух. Туда, где вращался кулер, охлаждающий дорогой процессор.
Ее пальцы сжались на мягком металле тюбика.
— Что ты… — начал Игорь, но фраза застряла у него в горле.
Густая, маслянистая колбаска ярко-красной краски, похожая на выдавливаемый фарш или застывающую лаву, медленно поползла внутрь черного корпуса. Она просачивалась сквозь решетку, жирными червями падая на лопасти вентилятора и микросхемы. Марина давила изо всех сил, скручивая тюбик с конца, чтобы выдавить всё, до последней капли.
— Ты что творишь, сука?! — заорал Игорь нечеловеческим голосом.
Звук работающей консоли изменился. Тихое шуршание сменилось натужным гулом, потом послышался влажный скрежет — это лопасти кулера начали рубить густую масляную краску, разбрызгивая её внутри корпуса по материнской плате, видеокарте и блоку питания.
Игорь подскочил к ней, но опоздал. Марина уже вдавила остатки краски прямо в щель дисковода. Красный кадмий жирным пятном расплылся по черному глянцу, забивая сенсоры и механику.
— Теперь вонять будет тебе! — рявкнула она, оборачиваясь к нему. Её глаза горели безумным огнем, а руки были перепачканы в красном, словно в крови. — Нюхай! Наслаждайся! Это запах твоего свинства, Игорь! Это запах твоей «нормальной жизни»!
Игорь застыл, глядя на свою любимую игрушку, из недр которой теперь доносился хлюпающий звук умирающего мотора. По черному пластику медленно стекала красная жижа. Запах нагретого масла и пигмента мгновенно ударил в нос, смешиваясь с запахом паленого пластика — краска попала на горячие элементы и начала пригорать.
— Ты… ты убила её… — прошептал он, и его лицо начало наливаться багровым цветом, страшнее любого кадмия. — Ты хоть понимаешь, сколько она стоит? Ты понимаешь, что ты наделала, тварь?!
— Стоит не дороже моего времени! — отрезала Марина, швыряя пустой, искореженный тюбик ему под ноги. Металл звякнул об пол, как гильза после выстрела. — Не дороже моего самоуважения, которое ты решил спустить в унитаз! Жри теперь свою приставку! Играй в неё!
Игорь поднял глаза. В них больше не было ленивого превосходства. Там была чистая, незамутненная ярость зверя, загнанного в угол и лишенного куска мяса. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он шагнул к ней, занося руку для удара. Это был уже не толчок, не пощечина — он собирался бить по-настоящему, бить, чтобы уничтожить источник своей боли.
Марина не отступила. Она знала, что этот момент настанет. В её руке, словно по волшебству, оказалась тяжелая стеклянная банка с растворителем «Тройник», которую она успела прихватить со стола, пока шла к телевизору. Крышка была снята.
— Только попробуй, — прошипела она, поднимая банку на уровень его глаз. Жидкость внутри плеснула, угрожая вырваться наружу. — Только тронь меня, и ты ослепнешь. Я вылью это тебе в глаза, Игорь. Клянусь, я это сделаю.
Они стояли друг напротив друга — два человека, которые когда-то клялись в любви и верности, а теперь были готовы разорвать друг друга на части из-за кусков холста и пластиковой коробки с микросхемами. Воздух в комнате стал густым и ядовитым, пропитанным парами растворителя, запахом гари и ненавистью.
Игорь замер. Его кулак, тяжелый, как кузнечный молот, завис в воздухе всего в полуметре от лица Марины. Он смотрел не на жену, а на банку в её руке. Прозрачная жидкость внутри колыхалась от дрожи её пальцев, и запах едкого растворителя, казалось, стал настолько густым, что его можно было резать ножом.
В его воспаленном мозгу, затуманенном яростью, на секунду промелькнула искра здравого смысла. Он знал, что в этой банке. Это был не просто разбавитель, это была адская смесь скипидара и химии, которая, попав на слизистую, вызовет дикую, нестерпимую боль. Он представил, как жидкость заливает глаза, как мир меркнет, сменяясь чернотой и агонией, и его животный инстинкт самосохранения пересилил желание убивать.
Он медленно, с хриплым рыком, опустил руку. Но в его взгляде не появилось ни капли раскаяния — только холодная, расчетливая ненависть хищника, который временно отступил перед более опасным противником.
— Ты сдохнешь, — прошептал он, и от этого шепота у Марины по спине пробежал мороз, страшнее, чем от его крика. — Ты понимаешь, что ты натворила? Это не просто игрушка. Это была моя жизнь. Мой единственный способ не видеть твою кислую рожу и этот убогий гадюшник.
За его спиной приставка издала последний, предсмертный хрип. Из вентиляционных отверстий повалил тонкий, сизый дымок. Красный кадмий, попавший на раскаленные элементы процессора, начал пригорать, смешиваясь с запахом плавящейся изоляции и горелого пластика. Этот смрад мгновенно заполнил комнату, перекрывая запах борща, краски и старых обоев. Это был запах войны.
Игорь резко развернулся и пнул тумбочку под телевизором. Деревянная дверца треснула, но не сломалась. Он схватился за голову, взъерошивая волосы, и снова посмотрел на жену. Теперь они были квиты. Он уничтожил её труд, она уничтожила его отдушину. Баланс был восстановлен, но цена оказалась непомерной.
— Думаешь, победила? — он криво усмехнулся, обнажая желтоватые зубы. — Думаешь, напугала меня своей баночкой? Я сейчас пойду на балкон, покурю. А ты пока стой и бойся.
Он шагнул к ней, заставляя Марину крепче сжать банку. Стекло нагрелось от тепла её ладони.
— Я тебе обещаю, Марина, — его голос стал ровным, безэмоциональным, как стук метронома. — Сегодня ночью ты спать не будешь. Ты будешь сидеть и караулить свои драгоценные картинки. Потому что, как только ты закроешь глаза, как только ты вырубишься… я устрою костер.
Марина молчала, не опуская руки. Её грудь тяжело вздымалась.
— Я сожгу их, — продолжил он, наслаждаясь эффектом своих слов. — Прямо здесь, на полу. Или в ванной. Я порежу каждый твой холст на ленточки, я сломаю каждую кисточку, каждую деревяшку, до которой дотянусь. Ты уничтожила моё — я уничтожу твоё под корень. Чтобы от твоего «таланта» даже пепла не осталось. Это война, дорогая. Война на уничтожение.
Он сплюнул на пол, прямо на ковер, рядом с растоптанным тюбиком синей краски, и, не оглядываясь, пошел в сторону кухни. Его тяжелые шаги отдавались вибрацией в полу. Хлопнула балконная дверь, и через секунду оттуда потянуло сигаретным дымом.
Марина осталась стоять посреди разгромленной комнаты. Её руки дрожали, адреналин начал отпускать, сменяясь свинцовой усталостью. Она медленно опустила банку с растворителем на пол, но не выпустила её из виду. Теперь это было её единственное оружие.
Вокруг царил хаос. Сломанный мольберт, лежащий как скелет диковинного животного. Порванные холсты, похожие на освежеванные туши. Раздавленные тюбики, истекающие разноцветной кровью. И черный, дымящийся обелиск игровой приставки, из нутра которой все еще сочилась красная масляная жижа, похожая на запекшуюся рану.
В квартире повисла тишина, но это была не тишина примирения. Это была тишина минного поля. Никто не собирал вещи. Никто не звонил родителям. Никто не искал в интернете образцы заявлений на развод. Все эти банальные, цивилизованные методы решения конфликтов остались в прошлой жизни, до того, как Игорь сломал раму, и до того, как Марина выдавила краску.
Теперь они были заперты в этих тридцати трех квадратных метрах, пропитанных ненавистью. Два врага, знающих болевые точки друг друга лучше, чем кто-либо на свете.
Марина подошла к дивану и села на самый край. Она смотрела на закрытую дверь балкона, за стеклом которой виднелся темный силуэт мужа. Он курил, пуская дым в ночное небо, и наверняка обдумывал план мести. Она знала, что он не шутил. Он действительно ждал ночи.
Она не будет спать. Она будет сидеть здесь, сжимая в руке тяжелую стеклянную банку, и ждать. Завтра не наступит. Для них больше не было «завтра», где можно извиниться, склеить чашку или купить новую приставку. Было только бесконечное, черное «сейчас», в котором каждый звук, каждый шорох означал начало новой атаки.
Семейная жизнь закончилась. Началось выживание в одной клетке с хищником, которого она когда-то называла любимым человеком. И в этой клетке победит тот, кто окажется более жестоким, кто сможет ударить больнее и не пожалеть об этом ни на секунду.
Марина перевела взгляд на свои перепачканные краской руки. Красный кадмий въелся в кожу намертво. Его не смыть ни мылом, ни растворителем. Эта метка теперь с ней навсегда. Как и понимание того, на что она на самом деле способна…
