— Иди, да не смей прикрываться, — ключница сильно толкнула упиравшуюся девчонку в спину. В бане было уже несколько таких же подневольных девушек — гарем барина…
В хрониках русской усадебной жизни прошлых столетий осталось немало свидетельств о нравах провинциального дворянства. «Салтычих» было среди них много, не все просто попали в поле зрения скрипуче-медленного колеса правосудия Российского.
Среди мужчин изуверов тоже хватало, но гораздо страшнее было то, что общество некоторые отвратительные поступки помещиков даже и за преступление не считало.
— Подумаешь, девку попортил, — пожимали плечами даже дамы. — Что же теперь за это, в Сибирь? Вольно ж ей, сама рада стараться была, чтобы милость барскую заслужить, да работу легкую. Он ей, поди, и саяну на сарафан потом подарил, так что еще и с прибытком оказалась девка, легко заработала.
Сколько таких «легко заработавших» ленту, а то и просто тычки и колотушки от будущего мужа, свекровкины попреки и позор в деревне, в омут кинулись, сколько жизней перемолола забава барина, который в своем праве был над рабынями — неизвестно. Винили, даже в крестьянской среде, не крепостничество, а девку.
— А ты чего рот раззявила? Не убереглась, подлая, меньше надо было хвостом крутить перед барином, знала же — горячий он у нас… — и хлесть дочь или сестру вожжами — наука ей, поганке, будет наперед.
Одним из таких господ, колоритных и мрачных персонажей эпохи предстает в воспоминаниях современников помещик Петр Алексеевич Кошкаров. Наиболее подробно о его быте и характере рассказал мемуарист и педагог Януарий Михайлович Неверов (1810–1893), чье детство прошло в той же Нижегородской губернии, где буйствовал Кошкаров. Отец Януария, губернский секретарь, состоял на службе у этого барина, и мальчику не раз доводилось бывать в его доме. Детские впечатления в память врезались навсегда.
— Петр Алексеевич у нас бодр и энергичен, до сих пор в девичьей озорует, — посмеивались над помещиком Кошкаровым соседи за то, что тот даже достигнув семидесяти и не думал униматься.
Бодрым и энергичным тираном и изувером был Кошкаров для своих крепостных, особенно лихо пришлось девушкам и молодым женщинам, если лицом девица пригожа, телом стройна, косой богата — не уйти ей, горемычной, от барских ласк.
Кошкаров никогда не был официально женат, однако была сожительница по имени Наталья Ивановна. Помещик не узаконил с ней отношения даже после рождения восьмого общего ребенка. Женщина слова в доме не имела вовсе: сама по одной половице ходила, куда ей со столькими-то ртами?
Молчать Наталье Ивановне было о чем. Держал Кошкаров «гарем» — штат из 15–20 крепостных девушек, отобранных за красоту и живших в особой половине дома.
Девиц обучали грамоте, игре в карты, наряжали в платья, похожие на дворянские, кормили сладостями, баловали подарками. Однако эта «роскошь» была лишь золотыми прутьями клетки. Не по собственному желанию они на ту самую половину дома попали, а приятного там было мало.
Ритуал был выверен до мелочей: каждый вечер они переходили в гостиную, превращаемую в общую спальню, где одна из девушек, «дежурная», причесывала хозяина, делала ему массаж, читала сказки и была обязана бодрствовать у его кровати всю ночь под страхом жестокого наказания.
Одним из самых тяжких испытаний был еженедельный поход в баню, куда помещик являлся в компании всех своих девушек, требуя от них «естественности» и запрещая любое стеснение. Даже за то, что девушка веником пробовала прикрываться, ее ожидало строгое наказание — услаждал барин взор свой.
— Ой, Афимьюшка, — горестно качала головой мать, расчесывая волосы красавицы дочери. — На горе ты у меня такая.
— Какая, мамонька?
— Красивая… На беду свою, не надо бы тебе красоты этой, беда от нее.
Афимья, как в деревнях переиначили имя Ефимия, была крепостной, 15 годков, глаза огромные, губки — вишенки, коса — в руку, румянец на щеках. Лет с 12-ти, когда только-только под сарафаном стало наливаться у девочки тело, засматривались на нее парни. Такие же, крепостные. А мать кручинилась: замуж дочку без воли барина не отдать, а увидит ее Кошкаров — к себе затребует.
Так и вышло, в начале 20- годов 19-го века Афимья угодила на ту самую «особую» половину помещичьего дома. Не хотела, плакала, упиралась, да что она сделать могла? Втолкнули в проклятую баньку, сорвали сарафан.
Кошкаров, заметив робость и попытку новенькой укрыться от его липкого взгляда, грубо подтолкнул ее и велел двигаться. Афимья от стыда краснела, а не от жара банного. Одна из старших девушек тихо поддержала ее: «Сперва непривычно, а потом пообвыкнешься». В ту же ночь старый барин взял грубо воспользовался своим «правом», взяв Афимью силой.
Поселили Афимью среди таких же подневольных. Любые внешние связи запрещались девушкам — на манер турецкого сераля Кошкаров устроил свой быт, мнил себя султаном. Но все же и для Афимьи мелькнуло счастье среди всей этой жути. Молодой конюх Федор, служивший в усадьбе, с первого взгляда выделил Афимью среди других.
Что они могли? Смотреть друг на друга украдкой, редко-редко в саду перекинуться словом, когда не рядом чужих глаз, да записку передать: Афимью, как и других наложниц помещика обучали грамоте, а Федор был самоучкой.
В этих записках Афимья делилась с возлюбленным ужасом своего положения. Федор не мог защитить девушку — такой же раб. Он разработал план побега. В условленную ночь Афимья, отпросившись в уборную, выбралась через ослабленную доску к ждавшему ее с повозкой Федору. К утру их исчезновение раскрылось: не нашли ни Афимью, ни Федора, ни трех лошадей из конюшни.
Разгневанный Кошкаров, считавший Афимью своей украденной собственностью, велел немедленно найти беглецов, к рассвету беглецов, плохо знавших дорогу, нагнали. Только и было у Афимьи с Федором счастья, что несколько часов до восхода солнца.
Расправа была показательной. Первой к барину привели Афимью. Ее жестоко высекли, а затем надели на нее «рогатку» — железный ошейник с шипами вверху, не дававший ни лечь, ни наклониться. Только ночью, проявляя «милость», Кошкаров приказывал подкладывать ей под спину подушку, чтобы она могла немного посидеть. Девушку продержали в «рогатке» месяц, а затем выселили из господского дома на тяжелые черные работы.
Для Афимьи тяжкий труд вдали от ласк барина был бы радостью, если бы не участь ее любимого. Федора наказали жестоко, да еще и поглумились потом над несчастным юношей. Что с ним стало потом, в усадьбе так и не узнали. Не перенес наказания, отправлен в Сибирь или в солдаты «забрили»?
Шестилетний Неверов, случайно ставший свидетелем расправы с конюхом, навсегда запомнил, как Кошкаров стоял под окном и яростно командовал палачам. Эта сцена, по признанию Януария, навсегда отбила у него охоту причинять боль живому существу.
Петр Алексеевич Кошкаров спокойно и благостно скончался спустя несколько лет после этой истории. Старый сластолюбец никак не был наказан. Барин оставил после себя не только память о жестокости, но и вполне респектабельное потомство.
Его дети от Натальи Ивановны, благодаря циничной сделке с разорившимся соседом-дворянином Щепановым, получили дворянскую фамилию и статус. Одна из его внучек, Софья Александровна Волконская-Щербакова, впоследствии вошла в высший свет.
История Афимьи и Федора, рассказанная в мемуарах Неверова — вот и все, что известно о несчастной судьбе красавицы Афимьи, уродившейся, на свою беду, крепостной.
