Глядя на женщину, что на коленях молилась на полу храма, настоятель с трудом мог сдерживать свои желания. Негоже женщинам быть среди служителей храма, особенно если они не жены и не старухи. А эта красавица смущает умы монахов и учеников, про нее шепчутся: «Увидеть Сюнкай – значит влюбиться».
Ещё совсем юной, против воли выданная замуж, она рано поняла, что любовь по принуждению — не любовь. Брак распался. В ту пору в Японии наступала эпоха перемен — страна только начинала открываться миру после двухсотлетней самоизоляции, и женщинам наконец разрешили поступать в университеты. Сюнкай ушла изучать философию. Но философия не дала ответа на мучивший её вопрос.
Она стала искать дальше и пришла в дзенский храм в Киото, надеясь успокоить душу. Дзен — это школа буддизма, где главное не молитвы и не священные тексты, а медитация и собственный опыт просветления. Но и там её настигло то же самое — стоило ей появиться, как ученики влюблялись в неё без памяти.
В Киото она стала настоящей ученицей дзен. Братья по малому храму Кэннин восхваляли её искренность. Один из них — молодой монах, близкий ей по духу, — помогал ей в постижении учения.
Настоятель Кэннина, Мокугай (что значит «Молчащий Гром»), был суров. Он сам соблюдал заповеди и требовал того же от своих священников. В те годы в Японии священникам уже разрешалось иметь жён — это было нововведение эпохи Мэйдзи (период с 1868 по 1912 год, когда страна стремительно модернизировалась), и усердие их оставляло желать лучшего. Мокугай изгонял женщин, если находил их в храме. Но чем больше он их изгонял, тем больше, казалось, их возвращалось.
У главного священника этого храма была жена. Она стала завидовать красоте и искренности Сюнкай. Когда она слышала, как ученики хвалят Сюнкай за преданность дзен, её буквально корчило от злости. И тогда она распустила слух — будто Сюнкай и её друг-монах грешат вместе.
Из-за этих слухов юношу изгнали из храма, а Сюнкай удалили.
«Может быть, из-за любви я поступаю неправильно, — сказала Сюнкай. — Но если с моим другом поступили так несправедливо, то и эта женщина не должна оставаться в храме».
Той же ночью она взяла банку керосина, облила пятисотлетний храм и сожгла его дотла.
Утром её схватила полиция. Молодой адвокат заинтересовался ею и пытался смягчить приговор. «Не помогайте мне, — сказала она ему. — Я могу решиться ещё на что-нибудь, что снова приведёт меня в тюрьму».
Семь лет провела Сюнкай в заключении. Даже шестидесятилетний начальник тюрьмы, говорят, был очарован ею.
Когда срок истёк, Сюнкай вышла на свободу. И поняла, что свободы не существует. В Японии начала XX века бывшие заключённые оставались изгоями навсегда: общественные нормы были безжалостны, а родственники чаще отрекались от тех, кто опозорил семью. Все смотрели на Сюнкай как на прокажённую. Никто не хотел иметь с ней дела. Даже люди дзен, которые провозглашали просветление в этой жизни и в этом теле, — даже они избегали её. Сюнкай с горечью осознала: учение дзен — это одно, а его последователи — совсем другое. Её родственники не хотели знать её. Она стала худой, бледной, слабой.
Тогда она встретила священника школы синсю — направления буддизма, которое учит, что спасение приходит не через собственные усилия, а через доверие к «другой силе», к мудрости и состраданию Будды. Священник научил её имени Будды любви — молитве, которая несёт утешение тем, кто не может найти его сам. И в этом имени Сюнкай нашла наконец утешение и успокоение ума.
Она покинула этот мир ещё очень красивой, едва достигнув тридцати лет. Безуспешно пытаясь заработать на жизнь, она написала историю своей жизни — сама записала, а часть рассказала писательнице. Так эта история дошла до японцев.
