— Ты можешь не греметь ключами? У меня голова раскалывается от твоих хождений. Я только сосредоточилась, а ты вваливаешься как слон в посудную лавку.
Максим замер, так и не вытащив ключ из замочной скважины до конца. Металл холодил пальцы, но внутри у него начинал разгораться совсем другой жар — глухой, тяжелый, рождающийся где-то в солнечном сплетении. Он стоял в полутемном коридоре своей собственной квартиры, купленной потом и кровью, и чувствовал себя незваным гостем, который посмел нарушить покой хозяйки.
Двенадцать часов. Ровно столько он провел сегодня на объекте, ругаясь с прорабами, проверяя сметы и дыша цементной пылью, которая, казалось, въелась в поры кожи навсегда. Ноги гудели так, будто вместо костей в них залили свинец. Всё, о чем он мечтал последние три часа дороги по пробкам, — это горячий душ и тарелка супа. Простого, горячего супа.
Он вытащил ключ и аккуратно положил его на полку. В нос ударил не запах домашнего уюта, не аромат жареного мяса или свежей выпечки. Пахло застоявшимся мусором, сладковатым душком прокисшей еды из доставки и резким, удушливым ароматом дорогих духов, которыми Кристина поливала себя, даже не выходя из дома.
Максим разулся, стараясь не наступить на валявшийся посреди прихожей пакет из ЦУМа. Рядом с пакетом, словно сброшенная кожа гигантской змеи, валялись джинсы Кристины, вывернутые наизнанку. Он перешагнул через них, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Я тоже рад тебя видеть, Кристина, — глухо произнес он, проходя вглубь квартиры.
В гостиной царил полумрак, разбавляемый лишь холодным свечением огромного плазменного телевизора и экрана планшета. Кристина лежала на диване, утопая в подушках. На ней был шелковый халат персикового цвета, который стоил как месячная зарплата его главного инженера. Вокруг неё, словно крепостные стены, громоздились коробки из-под пиццы, пустые стаканчики из-под кофе и глянцевые журналы.
Она даже не повернула головы. Её палец быстро скользил по стеклу планшета, то увеличивая, то уменьшая изображение.
— Макс, ну наконец-то, — бросила она, не отрываясь от экрана. — Иди сюда. Мне нужен твой совет, хотя я уже почти решила. Как ты думаешь, фурнитура в золоте не будет старить этот оттенок бежевого?
Максим остановился в дверном проеме. Он смотрел на свою жену, на её идеальную укладку, сделанную мастером, который приезжал на дом, на её свежий маникюр. А потом перевел взгляд на журнальный столик.
На полированной поверхности дорогого дерева, которое нельзя было мочить, стояла кружка с недопитым чаем. На поверхности жидкости плавала серая плесень. Рядом лежала надкусанная шоколадка, уже побелевшая от времени.
— Я не ел с утра, — сказал Максим, игнорируя вопрос про фурнитуру. — У нас есть что-нибудь?
Кристина недовольно цокнула языком и наконец соизволила оторвать взгляд от планшета. В её глазах читалось искреннее непонимание, смешанное с раздражением. Будто он спросил у неё решение теоремы Ферма, а не про ужин.
— Макс, ну ты же знаешь, где телефон. Закажи себе стейк из того ресторана. Или роллы. Я сегодня весь день была на нервах, не успела ничего.
— На нервах? — переспросил он, чувствуя, как усталость сменяется злым, колючим электричеством. — Ты не работаешь. Детей у нас нет. Собаку ты гулять не водишь. От чего у тебя нервы, Кристина? От выбора оттенка бежевого?
— Не начинай, — она закатила глаза и картинно вздохнула. — Ты вечно всё утрируешь. Я занимаюсь собой, чтобы тебе было не стыдно выйти со мной в люди. Ты думаешь, красота дается легко? Это труд, Максим. Каторжный труд. Кстати, насчет труда.
Она села, сбросив с ног плед. Халат распахнулся, демонстрируя идеальные ноги, но Максима это сейчас не трогало. Он смотрел на пятно от соуса на ковре — прямо возле её тапочек.
— Мне нужно перевести деньги. Прямо сейчас, пока бронь не слетела. Байер сказал, что это последний экземпляр в Европе.
Она протянула ему планшет. На экране красовалась сумка. Маленькая, кожаная, совершенно бесполезная с точки зрения вместительности, но с логотипом, за который люди готовы продавать души. Цена под фото состояла из шести цифр. Первая была тройкой.
— Триста восемьдесят тысяч? — Максим посмотрел на цену, потом на жену, потом снова на цену. — Кристина, ты месяц назад купила клатч за двести.
— Это другое! — воскликнула она, и в голосе появились капризные, визгливые нотки. — Тот был вечерний, а это база! Ты ничего не понимаешь. Это инвестиция! Она через год будет стоить в два раза дороже!
Максим молча развернулся и пошел на кухню. Ему нужно было выпить воды, чтобы остудить голову. Надежда на то, что в холодильнике найдется хотя бы кусок сыра, умирала последней.
Кухня встретила его запахом гниения. Раковина была забита посудой так плотно, что крана почти не было видно. Тарелки с присохшей гречкой, которую он, кажется, варил сам себе еще в воскресенье, бокалы с мутными разводами, жирная сковорода. Мусорное ведро под мойкой переполнилось настолько, что пакеты с отходами стояли рядом, образуя баррикаду.
Он открыл холодильник. Свет внутри мигнул. На полке сиротливо лежал лимон, покрытый зеленой пушистой плесенью, и стояла бутылка шампанского. Больше ничего. Ни яиц, ни колбасы, ни молока. Пустота.
Максим закрыл дверцу с такой силой, что магнитики посыпались на пол. Он стоял, упираясь лбом в холодную эмаль холодильника, и слушал, как в гостиной Кристина что-то наговаривает в голосовом сообщении подруге.
— …представляешь, пришел, лицо кирпичом, даже не поцеловал. И сразу про жратву. Будто я кухарка какая-то. Нет, ну ты видела эту кожу? Я просто обязана её забрать…
Слова «кухарка» и «обязана» эхом отдались в его пустом желудке. Он медленно выдохнул. Внутри что-то щелкнуло. Негромко, как перегорает предохранитель перед тем, как обесточить целый квартал.
Он вернулся в гостиную. Кристина снова лежала, закинув ногу на ногу.
— Ну что? Ты перевел? Мне подтверждать заказ? — спросила она, даже не глядя на него. — Макс, не тупи. Там очередь.
Максим подошел к дивану вплотную. Он возвышался над ней грязной, уставшей глыбой. От него пахло потом и стройкой, и этот запах, настоящий, грубый, ворвался в её стерильный мир дорогих ароматов.
— Вставай, — тихо сказал он.
— Что? — она нахмурилась, наконец-то почувствовав неладное. — Ты чего навис? Сядь в кресло, ты мне свет загораживаешь.
— Я сказал, вставай. Осмотрись вокруг.
Кристина фыркнула, но села, поправляя халат.
— Макс, у тебя опять приступ трудоголика? Ну извини, что я не бегаю с тряпкой. У нас для этого должна быть домработница, я тебе сто раз говорила. Найми клининг, если тебе грязно. Я не собираюсь ломать ногти об эти сковородки. Ты зарабатываешь достаточно, чтобы избавить меня от бытовухи.
— Достаточно, — кивнул он. — Я зарабатываю достаточно. А ты?
— Что я? — она сузила глаза. — Я создаю уют. Я делаю тебя счастливым своим видом. Ты же хотел красивую жену? Вот, получай. А красивая жена требует ухода. Так что давай, доставай телефон. Сумка сама себя не купит.
Она требовательно протянула руку ладонью вверх, ожидая привычного жеста покорности. Но Максим не потянулся к карману. Он смотрел на её холеную ладонь, которая ни разу за этот год не держала ничего тяжелее бокала с просекко, и чувствовал, как последняя капля терпения падает в переполненную чашу.
Максим смотрел на протянутую ладонь с идеальным маникюром, словно это была ядовитая змея, готовая к броску. Он не потянулся за телефоном. Он даже не моргнул. Внутри него, где-то глубоко под слоями усталости и профессионального выгорания, рухнула последняя плотина, сдерживающая поток черной, густой ярости.
— Инвестиция? — переспросил он тихо, и голос его прозвучал так странно, что Кристина на секунду перестала жевать губу. — Инвестиция во что? В твое тщеславие? В инстаграм, который никто не смотрит?
— Не начинай, а? — она раздраженно дернула рукой и снова уставилась в планшет, делая вид, что разговор окончен. — Я понимаю, ты устал. У тебя был тяжелый день, ты весь в пыли, от тебя воняет потом. Иди в душ, Макс. Смой с себя этот негатив. А потом переведешь деньги. Байер ждать не будет, там уже две девочки из Дубая на неё метят.
Максим сделал шаг назад, окидывая взглядом комнату. Теперь он видел её не просто как грязное помещение, а как поле битвы, которое он проиграл без боя. Коробки из-под пиццы, сложенные в кривую башню, были памятником его слабости. Разбросанные вещи — флагом её победы. Она захватила его территорию, превратив её в свинарник, и сидела посередине этого хаоса на единственном чистом островке, требуя дань.
— Я работаю по двенадцать часов, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, словно он выплевывал камни. — Я глотаю пыль, ругаюсь с заказчиками, стою в пробках. Я делаю это, чтобы у нас был этот дом. Чтобы у нас была еда. А ты? Что делаешь ты, Кристина?
— Я вдохновляю тебя! — она резко села, сверкнув глазами. — Я делаю твою жизнь красивой! Ты приходишь домой и видишь не зачуханную бабу в халате с бигуди, а ухоженную женщину! Это стоит денег, Максим! Косметолог, массаж, спортзал — это всё работа! Ты думаешь, я для себя стараюсь? Я для твоего статуса стараюсь! Чтобы твои партнеры завидовали, какая у тебя жена!
— Мои партнеры? — Максим истерически хохотнул. — Мои партнеры спрашивают, почему я выгляжу как зомби. А я не могу им сказать, что моя жена не может даже заказать клининг, потому что слишком занята выбором цвета лака для ногтей!
Кристина вскочила с дивана. Халат распахнулся, но она не обратила на это внимания. Её лицо исказилось от злобы. Маска светской львицы слетела, обнажив обычную, жадную до потребления скандалистку.
— Да как ты смеешь меня попрекать?! — взвизгнула она. — Ты знал, кого брал! Я не нанималась тебе борщи варить! Хочешь кухарку — найди себе деревенщину! А я — женщина высокого класса! И если ты не тянешь мои запросы, то это твоя проблема, а не моя! Ты мужик или кто? Заработай больше, если не хватает!
В этот момент в голове у Максима стало кристально пусто. Шум крови в ушах стих. Осталась только звенящая ясность. Он смотрел на это красивое, ухоженное лицо, искаженное гримасой презрения, и понимал: перед ним не жена. Перед ним — дорогой, капризный, бесполезный аксессуар, который начал гнить.
Он набрал в грудь воздуха, чувствуя, как сжимаются кулаки, и выкрикнул то, что копилось в нем месяцами:
— Тебе мало пятидесяти тысяч на ногти и на твою остальную лабуду?! Ты ни разу за год не приготовила мне ужин! Я прихожу в свинарник, а ты требуешь новую сумку?! Я не нанимался спонсировать паразита! Вон отсюда, и сумку свою забирай, пока я её не сжег!
Кристина опешила. Она замерла с открытым ртом, не веря своим ушам. Максим никогда не повышал на неё голос. Он всегда был удобным, понимающим, «банкоматом с функцией объятий».
— Ты… Ты что сказал? — прошипела она, сузив глаза. — Вон отсюда? Это и моя квартира тоже! Ты не имеешь права! Ты просто псих! Истеричка в штанах! Иди проспись, алкаш, пока я маме не позвонила!
Она демонстративно отвернулась и снова схватила планшет, всем своим видом показывая, что разговор окончен и он не стоит её внимания.
— Не смей ко мне подходить, пока не извинишься и не скинешь деньги, — бросила она через плечо. — И за моральный ущерб накинь еще полтинник. Ты мне настроение испортил.
Максим смотрел на её спину, обтянутую дорогим шелком. Он понял, что слова здесь бессильны. Она его не слышит. Она живет в мире, где он — лишь функция, ресурс, который вдруг дал сбой. А сломанные ресурсы либо чинят, либо выбрасывают. Но она не понимала одного: ресурс может взбунтоваться.
Он развернулся и медленно пошел на кухню.
— Ну и вали! — крикнула она ему вслед. — И воды мне принеси, раз уж пошел! С лимоном! Только свежий отрежь, а не тот, что в холодильнике!
На кухне ничего не изменилось за эти пять минут. Всё та же гора грязной посуды, тот же запах. Максим подошел к столешнице. Там, среди крошек и грязных салфеток, стояла деревянная подставка для ножей. Дорогая, из массива дуба. Он сам выбирал её, когда они только въехали сюда и мечтали, как будут вместе готовить ужины.
Он протянул руку и взялся за черную рукоять самого большого ножа. Поварской шеф-нож. Тяжелый, с широким лезвием из японской стали. Он идеально лежал в руке. Холодный металл приятно остудил горячую ладонь. Максим вытащил нож. Лезвие тускло блеснуло в свете единственной работающей лампочки вытяжки. Оно было острым. Очень острым. Максим всегда следил за заточкой ножей, даже если ими никто не пользовался.
Он не собирался готовить. У него пропал аппетит.
Сжимая нож в опущенной руке, он вышел из кухни. Кристина всё так же сидела на диване, уткнувшись в экран, выбирая между «слоновой костью» и «шампанью». Она была так уверена в своей безнаказанности, в своей власти над ним, что даже не обернулась на его шаги.
Максим прошел мимо гостиной. Он не смотрел на жену. Его цель была дальше. В конце коридора. Там находилась святая святых этой квартиры. Место, куда уходили все его премии, все его переработки, всё его здоровье.
Гардеробная.
— Эй! — окликнула его Кристина, заметив боковым зрением движение. — Ты куда поперся? Воду принес? Макс!
Он не ответил. Он подошел к белой двери гардеробной и распахнул её. Вспыхнул автоматический свет, озаряя ровные ряды вешалок, полки с обувью и, конечно же, стеллаж с сумками. Их было много. Брендовые, кожаные, замшевые, с цепями и стразами. Louis Vuitton, Gucci, Prada… Целое состояние, пылящееся на полках. Каждая из них стоила как хороший отпуск, которого у него не было три года. Каждая из них была куском его жизни, обмененным на кусок мертвой кожи.
— Максим? — голос Кристины изменился. В нем прозвучали нотки тревоги. Она увидела блеск стали в его руке, когда он проходил мимо проема двери. — Максим, ты что там делаешь? У тебя нож?
Он шагнул внутрь, в царство потребления. Здесь пахло дорогой кожей и деньгами. Здесь жили паразиты, высосавшие из него все соки.
— Макс, отвечай! — Кристина вскочила с дивана и побежала в коридор. Тапочки шлепали по ламинату.
Максим поднял руку с ножом. Он выбрал первую жертву. Бежевая сумка Chanel, классика, за которую он отдал полгода назад сумму с пятью нулями. Она стояла на уровне его глаз, такая идеальная, такая недоступная и такая ненавистная.
— Ты хотела лакшери? — прошептал он в пустоту, чувствуя, как адреналин ударяет в голову. — Сейчас ты его получишь.
Кристина вбежала в коридор как раз в тот момент, когда он замахнулся.
Острие ножа вошло в нежную бежевую кожу стеганой сумки с тошнотворным, но удивительно мягким звуком, похожим на вздох. Максим с силой потянул руку вниз. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, без труда вскрыло дорогой аксессуар от замка до самого дна. Стеганые ромбики, символ роскоши и статуса, разошлись уродливой, зияющей раной, из которой посыпалась шелковая подкладка.
— Не-е-ет! — визг Кристины, казалось, расколол воздух в тесной гардеробной. — Ты что творишь, урод?! Это же оригинал!
Она бросилась к нему, пытаясь выхватить изуродованную вещь, но Максим уже отшвырнул «труп» сумки в угол и шагнул к следующей полке. Там, в свете ярких ламп, красовался темно-синий бархатный клатч с золотой пряжкой.
— Оригинал? — переспросил Максим, и его голос звучал страшно спокойно на фоне её истерики. — Отлично. Значит, резаться будет лучше.
— Не трогай! Не смей! — Кристина вцепилась ему в локоть своими длинными острыми ногтями, пытаясь оттащить его руку. — Ты больной! Ты псих! Я вызову полицию!
Максим стряхнул её с себя резким движением плеча, как назойливое насекомое. Кристина отлетела назад, ударившись бедром о выдвижные ящики с бельем, но боли, кажется, даже не почувствовала. Её глаза были прикованы к ножу.
— Хочешь лакшери? — прорычал он, хватая с полки следующий трофей — сумку с узнаваемым принтом-монограммой. — Получай!
Взмах. Лезвие полоснуло по коричневому канвасу. Плотный материал сопротивлялся секунду, а затем с треском лопнул. Максим не просто резал — он уничтожал. Он вонзал нож в сумку снова и снова, превращая произведение итальянских мастеров в кучу бесполезных лоскутов. Это была не просто вещь. Это были его бессонные ночи, его нервные срывы, его отсутствие отпусков. Он вырезал эту опухоль из своей жизни.
— Ты за это заплатишь! — рыдала Кристина, ползая по полу и собирая ошметки. Она прижимала к груди разрезанный ремень, словно это была оторванная конечность любимого питомца. Тушь потекла по её идеальному лицу черными ручьями, превращая светскую львицу в персонажа фильма ужасов. — Каждая царапина! Ты мне новую купишь! Две новых!
Максим не слушал. Он вошел в ритм. Взять. Ударить. Разрезать. Бросить.
Шлепнулась на пол располосованная замшевая «шоппер». Следом полетела крошечная сумочка, в которую не влезал даже телефон, разрубленная пополам вместе с металлической цепочкой. Гардеробная наполнилась запахом разрезанной кожи и тяжелым дыханием двух людей, ставших врагами.
— А вот и королева, — Максим протянул руку к верхней полке.
Там стояла она. «Биркин». Рыжая, зернистая кожа, идеальные швы. Та самая, ради которой он продал свою машину и пересел на каршеринг полгода назад, потому что Кристина устроила недельную истерику с угрозами уйти.
— Нет! — Кристина взвыла нечеловеческим голосом. Она вскочила с пола и кинулась между ним и полкой, закрывая сумку своим телом. — Только не её! Убей меня лучше! Не трогай!
Она раскинула руки, защищая кусок сшитой кожи, как мать защищает ребенка от волка. В её глазах плескался настоящий, животный ужас. Не за мужа, не за семью, а за статус. Без этой сумки она была никем. Просто безработной женой с запросами.
— Уйди, — процедил Максим, глядя ей прямо в переносицу. Нож в его руке дрожал от напряжения.
— Не уйду! Ты не посмеешь! Она стоит как почка! — визжала она, брызгая слюной. — Ты ничтожество! Ты просто завидуешь, что я достойна этого, а ты — нет! Ты обслуга!
Это стало последней каплей. Слово «обслуга» ударило больнее пощечины. Максим шагнул вперед, грубо схватил Кристину за ворот шелкового халата и с силой дернул в сторону. Ткань затрещала, но выдержала. Кристина отлетела к противоположной стене, сбив по пути вешалку с платьями.
Она упала в ворох одежды, запутавшись в подолах.
Максим схватил рыжую сумку. Она была тяжелой, добротной. Он положил её на полку комода, как на плаху.
— Смотри, — скомандовал он.
— Не надо! Максимочка, не надо, пожалуйста! — взмолилась она, пытаясь выпутаться из платьев. Тон сменился на жабью мольбу. — Я всё сделаю! Я приготовлю ужин! Я уберусь!
Поздно.
Максим с размаху вонзил нож в центр сумки. Кожа, которая стоила миллионы, лопнула с глухим хрустом. Он провернул нож, расширяя рану, и резко дернул вверх. Золотистая фурнитура отлетела, звякнув о паркет. Он резал методично, превращая культовый предмет в «лапшу». Ремни, дно, боковины. Через минуту на комоде лежала куча рыжего мусора.
Кристина затихла. Она сидела на полу, среди сваленных платьев, и смотрела на останки своей мечты пустым, остекленевшим взглядом. Её мир рухнул. Фундамент её самооценки был изрезан кухонным ножом.
Максим тяжело дышал. Пот заливал глаза. Он бросил нож прямо поверх кожаного месива. Грохот металла о дерево прозвучал как финальный гонг.
Но это было еще не всё.
Он обвел взглядом разгромленную гардеробную. Чего-то не хватало. Ах да. Источника всего этого безумия.
— Где она? — хрипло спросил он.
Кристина не ответила. Она беззвучно шевелила губами, глядя на «Биркин».
Максим подошел к ней, наклонился и рывком выдернул из кармана её халата то, что искал. Черная пластиковая карта. Безлимитная. Привязанная к его основному счету. Та самая «пуповина», через которую она сосала его жизненные силы.
Кристина дернулась, попыталась схватить его за руку, но сил у неё уже не было.
— Это мои деньги! — слабо пискнула она.
— Были твои, — Максим поднял карту на уровень глаз. — Пока ты была моей женой. А теперь ты — просто посторонняя женщина в моей квартире.
Он сжал пластик пальцами обеих рук. Карта согнулась дугой, побелела на сгибе и с сухим щелчком лопнула пополам. Чип вылетел и упал куда-то в ворс ковра. Максим сложил половинки вместе и сломал их еще раз, превращая банковский инструмент в бесполезные осколки пластика.
Он разжал кулак, и обломки посыпались на колени Кристины, прямо на подол её шелкового халата.
— Всё, — сказал он. Внутри стало пусто и холодно, как в выгоревшем лесу. Ярость ушла, оставив после себя лишь брезгливость. — Концерт окончен. А теперь вставай.
— Что? — она подняла на него заплаканное, размазанное лицо.
— Вставай, я сказал. Представление закончилось. Пора на выход.
Он схватил её за предплечье. Его пальцы сомкнулись жестко, до синяков. Он больше не боялся сделать ей больно. Самую большую боль она ему уже причинила — убила в нем любовь и уважение. Теперь осталась только зачистка территории.
Максим потянул её вверх с такой силой, что Кристина едва удержалась на ногах. Её колени подогнулись, мягкие домашние тапочки с пухом скользнули по ламинату. Она попыталась упереться, вцепиться свободной рукой в дверной косяк гардеробной, но пальцы соскользнули по гладкой эмали.
— Максим, мне больно! Отпусти! Ты с ума сошел, дай мне одеться! — заверещала она, наконец-то осознав, что это не дурная шутка и не воспитательный момент.
Он не слушал. Он тащил её по коридору, как нашкодившего кота, которого несут тыкать носом в лужу. Только лужа здесь была размером со всю их совместную жизнь. Кристина спотыкалась, её шелковый халат распахнулся, но ей было не до стыда. Она лихорадочно крутила головой, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, что могло бы остановить этот кошмар.
Они поравнялись с гостиной. На диване, среди подушек, светился экран её планшета.
— Мой телефон! Дай мне забрать телефон! — взвизгнула она, дернувшись в сторону дивана. — Там все контакты! Я маме позвоню!
Максим даже не замедлил шаг. Он рывком вернул её на траекторию движения к выходу.
— Тебе не нужен телефон, — бросил он холодно, глядя только вперед, на входную дверь. — Паразитам связь не нужна. Они ищут новых хозяев по запаху денег.
— Я голая! На улице осень! Ты не можешь меня так выставить! — она перешла на ультразвук, в голосе появился настоящий, животный страх. — Это статья! Я тебя посажу!
— Посадишь, — согласился он, свободной рукой отпирая замки. Один оборот. Второй. Щелчок. — Обязательно посадишь. Когда заработаешь на адвоката. А пока — на выход.
Он распахнул тяжелую металлическую дверь. Из подъезда пахнуло холодом, запахом чужой жареной картошки и табачным дымом. Лестничная площадка была пуста, но гулкое эхо их шагов мгновенно разнеслось по этажам.
Максим вытолкнул её за порог. Не ударил, но толкнул достаточно сильно, чтобы она, потеряв равновесие, пролетела пару метров и больно ударилась плечом о соседскую дверь. Один тапочек слетел с ноги, и она осталась стоять босой ступней на грязном кафеле подъезда.
Кристина сжалась, подтягивая халат, трясясь от холода и унижения. Она смотрела на мужа снизу вверх, и в её глазах, размазанных тушью, читалось полное непонимание. Как этот удобный, предсказуемый механизм вдруг дал сбой и превратился в безжалостный каток?
— Макс… — начала она, стуча зубами. — Ну хватит. Ты проучил меня. Я поняла. Давай я зайду, и мы поговорим спокойно. Ну хочешь, я сама эту сумку зашью?
Максим усмехнулся. Усмешка вышла страшной, кривой, больше похожей на оскал. Он наклонился, но не для того, чтобы помочь ей встать. Он поднял с пола прихожей то, что захватил с собой из гардеробной.
В его руке был ворох изрезанной рыжей кожи. То, что еще десять минут назад было статусной вещью, мечтой миллионов женщин, «Биркин» за цену хорошей иномарки. Теперь это были просто куски мертвой материи.
— Зашьешь? — переспросил он. — Нет, дорогая. Это теперь твой багаж.
Он размахнулся и с силой швырнул ошметки ей в лицо. Тяжелые куски кожи, металлические пряжки и обрывки подкладки ударили её по щекам, по груди, осыпались к ногам рыжим дождем. Кристина инстинктивно закрылась руками, вскрикнув от боли и обиды.
— Хочешь лакшери? Получай! — проревел он, и его голос эхом отразился от бетонных стен, заставив где-то этажом ниже замолчать лающую собаку. — Носи на здоровье! Это всё, что ты заработала в этом браке!
Кристина стояла, облепленная обрезками своей мечты. Она выглядела жалко и нелепо в этом дорогом подъезде, в одном халате, с одной тапкой, среди мусора, который когда-то был символом её успеха.
— И вот еще, — Максим разжал второй кулак.
На кафель, прямо поверх кожаных лоскутов, упали четыре куска черного пластика. Сломанная кредитка.
— Пин-код ты знаешь, — сказал он с ледяным спокойствием. — Попробуй склеить. Может, банкомат примет. А если нет — найдешь другого дурака. У тебя это хорошо получается.
— Ты пожалеешь! — заорала она, чувствуя, что дверь сейчас закроется навсегда. Злость пересилила страх. — Ты приползешь ко мне! Ты сгниешь в этой помойке без меня! Кому ты нужен, старый неудачник?!
— Может и сгнию, — кивнул Максим, глядя на неё как на пустое место. — Но зато это будет моя помойка. И в ней будет тихо.
Он потянул дверь на себя.
— Максим! Стой! У меня там паспорт! Ключи от машины! — она бросилась к проему, пытаясь вставить ногу, но не успела.
Тяжелая дверь захлопнулась перед её носом с глухим, окончательным звуком. Лязгнул замок. Потом второй. И напоследок — щелчок ночной задвижки.
Максим прижался лбом к холодному металлу двери изнутри. С той стороны доносились удары кулаками, визгливые проклятия, угрозы, обещания кары небесной и земной. Кристина колотила в дверь, пинала её босой ногой, орала на весь подъезд, что он вор и абьюзер.
Но для Максима эти звуки уже доносились словно из другого мира. Из мира, к которому он больше не имел отношения.
Он медленно сполз спиной по двери и сел на пол. Вокруг валялись её джинсы, пакеты из ЦУМа, коробки с обувью. Квартира по-прежнему воняла прокисшей едой и дорогими духами, но сквозь эту вонь начал пробиваться слабый, едва уловимый запах. Запах свободы.
Ноги гудели после смены, руки дрожали от пережитого адреналина. Живот свело голодной судорогой.
Максим посмотрел на лежащую рядом коробку из-под пиццы. Откинул крышку. Там лежал засохший, каменный край теста. Он усмехнулся, закрыл коробку и отшвырнул её ногой в сторону гостиной.
В дверь продолжали долбить, но удары становились всё реже и слабее. Соседи, наверное, сейчас вызовут полицию из-за шума, или просто выйдут и погонят её прочь. Ему было плевать.
Впервые за три года он был дома один. Абсолютно один.
Он вытянул ноги, положил голову на колени и закрыл глаза. В тишине квартиры, нарушаемой лишь далекими воплями за дверью, он чувствовал себя капитаном корабля, который только что сбросил балласт во время шторма. Корабль был потрепан, палуба завалена мусором, трюм пуст, но он остался на плаву.
— Завтра, — сказал он вслух в пустоту коридора. — Завтра я вызову клининг. Самый дорогой.
Он сидел на полу в грязной прихожей и улыбался…
