— Ты мне скажи, у нас цель — опоздать, чтобы все заметили наше появление, или ты просто издеваешься? — голос Анатолия звучал не громко, а тягуче-скрипуче, как несмазанная петля. Он стоял в дверном проеме спальни, демонстративно постукивая пальцем по циферблату наручных часов, хотя прекрасно знал, что Вера на него даже не смотрит.
Вера и не смотрела. Она напоминала белку в колесе, которое кто-то раскрутил до сверхзвуковой скорости. В комнате стояла душная, влажная атмосфера, пропитанная запахом раскаленного металла и дешевого лака для волос. Парогенератор шипел, выплевывая струи горячего пара на белую ткань, распластанную по гладильной доске. Вера смахнула со лба прилипшую прядь, оставляя на коже влажный след, и с остервенением провела утюгом по рукаву.
— Толя, отойди, не стой над душой, — бросила она, не разгибая спины. — Я просила тебя достать рубашку вчера. Вчера! А не за двадцать минут до выхода, когда я еще сама даже не накрашена.
— Я работаю, Вера. У меня голова забита делами, а не тряпками, — он хмыкнул, проходя в комнату и вставая перед большим зеркалом шкафа-купе. — А вот чем забита твоя голова, если ты не можешь обеспечить мужу чистую одежду вовремя — это вопрос.
Анатолий принялся рассматривать свое отражение. Он был хорош собой той холеной, немного обрюзгшей красотой мужчины за сорок, который любит вкусно поесть и сладко поспать, но считает, что сохранил форму студенческих лет. Он пригладил и без того идеальные волосы, поправил ремень на брюках, которые Вера отпаривала полчаса назад, ползая перед ним на коленях с щеткой, потому что «какая-то ворсинка прилипла».
Вера сжала ручку утюга так, что побелели костяшки. Ей хотелось кричать, но она берегла силы. В соседней комнате дети уже, кажется, начали третью мировую войну за планшет, но у нее не было ни секунды, чтобы вмешаться. Ей нужно было догладить этот проклятый хлопок, влезть в платье, которое, скорее всего, будет жать в талии, и натянуть улыбку для гостей.
— Готово, — она резко выдернула шнур из розетки и стряхнула рубашку с доски. Ткань еще хранила тепло, она была безупречно белой, хрустящей. — Надевай. И, пожалуйста, посмотри, что там у детей, пока я буду одеваться.
Анатолий брезгливо взял рубашку двумя пальцами, словно это была не свежевыстиранная одежда, а дохлая мышь.
— У детей все нормально, они развиваются. Не надо их дергать, — отмахнулся он, просовывая руки в рукава. — А вот почему ты до сих пор в халате — это загадка природы. Ивановы уже, небось, за стол садятся, а мы будем выглядеть как идиоты, которые пробки в навигаторе не посмотрели.
Вера молча скинула халат, оставшись в белье. Ей было плевать на его взгляд, в котором не было ни капли желания, только оценивающий холодок мясника на рынке. Она потянулась к платью, висевшему на створке шкафа, но замерла, услышав странный звук.
Анатолий стоял у зеркала и медленно, с наслаждением садиста, застегивал пуговицы. Он дошел до воротника. Застегнул верхнюю пуговицу. Повернул голову влево. Потом вправо. И замер.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далекими воплями детей и остывающим щелчками утюга. Вера почувствовала, как внутри желудка образуется ледяной ком. Она знала эту позу. Она знала этот прищур.
— Это что? — тихо спросил Анатолий, глядя на нее через отражение в зеркале.
— Что? — Вера подошла ближе, держа платье перед собой как щит.
— Вот это, — он ткнул пальцем в левый уголок воротника. — Ты слепая? Или ты это специально делаешь, чтобы меня унизить?
Вера присмотрелась. На самом кончике воротника, там, где ткань была двойной и жесткой, виднелся крошечный, едва заметный залом. Миллиметровая складка, которую не увидел бы никто, кроме человека, разглядывающего себя под микроскопом.
— Толя, это ерунда. Это под пиджаком вообще не видно будет, — устало выдохнула она. — Нам выходить через десять минут.
Анатолий медленно развернулся к ней. Его лицо начало наливаться дурной кровью, губы сжались в тонкую линию. Он начал расстегивать пуговицы, но не спокойно, как раньше, а рывками, едва не вырывая их с мясом.
— Ерунда? — переспросил он, и голос его начал вибрировать от сдерживаемой ярости. — То есть мой внешний вид для тебя ерунда? Я пашу как проклятый, я содержу эту семью, я требую элементарного уважения к своему статусу! А ты мне подсовываешь жеваное тряпье?
— Оно не жеваное! — Вера повысила голос, чувствуя, как начинает пульсировать висок. — Это микроскопическая складка! Ты сумасшедший? Мы опаздываем!
— Я никуда не пойду в таком виде! — рявкнул он.
Анатолий сорвал с себя рубашку. Ткань затрещала. Он скомкал ее в плотный шар, превращая плоды ее получасового труда в бесформенную кучу. В его глазах не было ничего человеческого, только тупая злоба эгоиста, которому посмели подать недостаточно горячий кофе.
— Переделывай! — заорал он и со всей силы швырнул скомканную рубашку ей в лицо.
Тяжелый хлопок ударил Веру по щеке, пуговица больно царапнула скулу. Рубашка упала к ее ногам белым, позорным флагом. Вера стояла, прижимая к груди платье, и смотрела на мужа. В этот момент время в комнате словно остановилось. Она видела каждую пору на его покрасневшем носу, видела капельку слюны в уголке рта, видела его раздувшееся от собственной важности эго.
— Ты глухая? — Анатолий шагнул к ней, нависая своей массой. — Я сказал — перегладить! Живо! Чтобы через две минуты она была идеальной! Ты меня позорить перед людьми не будешь, криворукая идиотка. Стоит она, глаза вылупила. Утюг в руки взяла, бегом!
Он отвернулся к зеркалу, поправляя майку, абсолютно уверенный, что сейчас зашипит пар и она, глотая обиду, кинется исправлять его настроение. Он привык, что мир вращается вокруг его желаний, а Вера — всего лишь обслуживающий персонал с расширенным функционалом. Но шипения пара не последовало.
Рубашка лежала на полу, раскинув рукава, словно белая птица, которой перебили крылья. Вера смотрела на неё, но видела не ткань, а свою жизнь, такую же скомканную, затоптанную и брошенную к ногам человека, который даже не удосужился наклониться. Щека горела. Место удара пуговицей пульсировало, наливаясь жаром, но этот физический ожог был ничто по сравнению с холодом, который вдруг начал распространяться в груди.
Это было странное чувство. Не истерика, не паника, от которой дрожат руки, а ледяное спокойствие, какое бывает у саперов, понявших, что перерезали не тот провод и бежать уже нет смысла. Вера медленно перевела взгляд на утюг, который всё ещё сжимала в правой руке. Тяжелый, дорогой прибор с керамической подошвой, который она выбирала специально, чтобы Толе было идеально гладко.
Анатолий стоял спиной, поправляя перед зеркалом волосы, уверенный, что сейчас услышит привычную суету: шуршание ткани, виноватое сопение, звук пара. Он ждал покорности.
Вера разжала пальцы.
Грохот удара утюга об пол прозвучал в тесной комнате как выстрел. Тяжелый прибор рухнул плашмя на ламинат, чудом не задев её босую ногу. Пластиковый корпус жалобно хрустнул, от него отлетел какой-то мелкий осколок.
Анатолий подпрыгнул на месте. Он резко развернулся, его лицо исказилось от испуга, мгновенно перешедшего в привычное раздражение.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнул он, глядя на лежащий утюг. — Ты пол мне испортишь! Подними немедленно!
Вера перешагнула через валяющуюся рубашку. Она подошла к мужу вплотную. В её глазах не было слез, не было мольбы. В них была пустота выгоревшего дотла поля. Она набрала в грудь воздуха, и слова, которые копились годами, гнили внутри невысказанными обидами, вдруг рванули наружу потоком лавы.
— Тебе не нравится, как я погладила твою рубашку? Так возьми утюг и погладь сам! Я тебе не прислуга, чтобы выслушивать претензии о складках и переделывать всё по пять раз, пока ты сидишь в телефоне! Ты возомнил себя султаном, а сам ноль без палочки, который даже гвоздь забить не может!
Анатолий отшатнулся, словно она его ударила. Его рот открылся, но Вера не дала ему вставить ни слова.
— Я всё сказала, — отрезала она.
Развернувшись, она подошла к креслу, где лежало её вечернее платье — темно-синее, бархатное, то самое, которое Анатолий одобрил, сказав, что оно «достаточно прилично скрывает её недостатки». Она взяла его двумя пальцами, так же брезгливо, как он минуту назад держал рубашку, и, не глядя, швырнула в угол комнаты, прямо на кучу детских игрушек.
— Ты… ты что делаешь? — просипел Анатолий. Он был настолько ошарашен, что забыл про свой командирский тон. — Нам выходить через пять минут! Такси уже назначено! Надевай платье, живо!
Вера подошла к туалетному столику. Взяла ватный диск, щедро плеснула на него мицеллярной воды и с силой провела по губам, размазывая дорогую помаду по подбородку и щекам. В зеркале отразилась женщина с размазанным, клоунским лицом, но с абсолютно ясными, злыми глазами.
— Я никуда не иду, — произнесла она, глядя на мужа через зеркало. — Праздник отменяется. По крайней мере, для меня.
Она сдернула с крючка на двери свой старый махровый халат. Тот самый, который Анатолий называл «убожеством» и требовал выбрасывать, если приходили гости. Халат был застиранным, уютным и пах её домом, а не его претензиями. Вера закуталась в него, затянула пояс тугим узлом, словно надевала броню.
— Ты бредишь, — Анатолий наконец пришел в себя. К нему возвращалась злость. Он шагнул к ней, хватая за плечо. — Какой халат? Какие «не иду»? Там Ивановы, там Петров из администрации! Ты хочешь меня выставить идиотом? А ну привела себя в порядок! Быстро!
Вера сбросила его руку резким движением плеча.
— Руки убрал, — прорычала она. — Идиотом ты выставляешь себя сам, Толя. Каждый раз, когда открываешь рот. Хочешь к Ивановым? Иди. Рубашка на полу. Утюг там же. Вперёд. Покажи класс. Или ты только языком чесать умеешь?
Анатолий побагровел. Жилка на его лбу вздулась, готовая лопнуть. Он привык, что Вера — это удобная функция, амортизатор его плохого настроения, безмолвная тень, подающая ужин. Бунт бытовой техники пугал его и приводил в бешенство.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — процедил он, нависая над ней. — Ты рушишь всё из-за какой-то складки? Ты, истеричка, ты хоть понимаешь, сколько я вкладываю в эту семью? Да ты без меня с голоду сдохнешь под забором!
— Посмотрим, — равнодушно бросила Вера. Она села на край кровати и скрестила руки на груди. — Пока что я вижу, что без меня ты даже одеться не в состоянии. Ты беспомощный, Толя. Ты бытовой инвалид с манией величия.
— Ах ты тварь… — прошептал он.
Анатолий пнул скомканную рубашку носком своего лакированного ботинка, словно это была заразная падаль, оскверняющая его присутствием паркет. Он метался по тесной спальне, и каждый его шаг отдавался звонким стуком каблуков, похожим на заколачивание гвоздей в крышку гроба их брака. Его лицо пошло красными пятнами, а идеальная укладка слегка растрепалась, делая его похожим на безумного дирижера, у которого оркестр вдруг начал играть панк-рок вместо классики.
— Ты хоть понимаешь, на что ты замахнулась, убожество? — прошипел он, остановившись напротив Веры и тыча в нее указательным пальцем. — Я тебя из грязи вытащил. Я тебе дал статус замужней женщины! А ты мне тут концерты устраиваешь из-за неглаженого воротника? Да кто ты без меня? Ноль! Пустое место! Продавщица с амбициями королевы!
Вера сидела на краю кровати, положив ногу на ногу. Полы старого халата разошлись, обнажая бледную коленку, но она даже не потрудилась их поправить. Она смотрела на мужа не со страхом, а с каким-то исследовательским интересом, будто видела перед собой редкий вид насекомого, которое вдруг начало издавать человеческие звуки.
— Статус? — переспросила она спокойным, ровным голосом, который пугал Анатолия больше, чем крик. — Какой статус, Толя? Статус обслуги при твоем величестве? Или статус той, кто стирает твои трусы, пока ты строишь из себя олигарха перед друзьями, у которых занимаешь деньги до зарплаты?
— Заткнись! — рявкнул Анатолий. — Не смей считать мои деньги! Я зарабатываю! Я кормлю эту семью!
— Ты кормишь только свое эго, — Вера поднялась. Теперь они стояли друг напротив друга. Она была ниже ростом, в дурацком халате, с размазанной косметикой, но от нее исходила такая волна тяжелой, свинцовой уверенности, что Анатолий невольно отступил на шаг. — Давай посчитаем, кормилец. Твоя зарплата уходит на кредит за твою же машину, на которой ты возишь свою задницу в офис, и на твои «представительские расходы». А продукты, коммуналка, кружки детей, одежда — это всё на мне. На моей «копеечной», как ты говоришь, зарплате и подработках по ночам, пока ты храпишь, набираясь сил для новых подвигов на диване.
— Ты мелочная, расчетливая баба! — выплюнул он. Аргументы у него заканчивались, оставалась только желчь. — Я работаю головой! Я решаю вопросы! А твое дело — обеспечивать тыл, а не тявкать!
— Тыл? — Вера усмехнулась, и эта улыбка была страшной. — Толя, ты даже розетку в коридоре починить не можешь уже полгода. Она искрит каждый раз, когда я включаю пылесос. «Муж на час» приходит к нам чаще, чем ты бываешь дома в трезвом уме. Ты требуешь чистоты как в операционной, но сам не можешь донести носки до корзины. Ты требуешь ресторанной еды, но ни разу за десять лет не спросил, не устала ли я стоять у плиты после смены. Ты — паразит, Толя. Обычный бытовой паразит, который присосался и думает, что он — венец эволюции.
Каждое её слово было пощечиной. Анатолий чувствовал, как рушится его пьедестал. Он привык считать себя подарком судьбы для этой женщины. Он искренне верил, что его присутствие в квартире — это уже праздник, за который нужно платить идеальным сервисом. А теперь этот сервис взбунтовался и тыкал его носом в его же никчемность.
Ярость застелила глаза багровой пеленой. Слова кончились. Ему нужно было вернуть контроль, заставить её замолчать, вернуть всё на привычные рельсы, где он — господин, а она — безмолвная тень.
Он рванулся к ней, хватая за предплечье. Пальцы больно впились в мягкую ткань халата и кожу под ней.
— А ну закрыла рот! — прохрипел он, брызгая слюной. — Быстро подняла задницу, надела платье и поехала со мной! Ты не будешь позорить меня перед людьми! Я сказал — одевайся!
Он дернул её на себя, пытаясь силой подтащить к брошенному в углу платью. Вера пошатнулась, но не упала. В её глазах на секунду мелькнуло что-то звериное. Не страх жертвы, а холодная решимость загнанной в угол волчицы, которой больше нечего терять.
— Убрал руки, — произнесла она тихо, глядя ему прямо в расширенные зрачки.
— А то что? — Анатолий тряхнул её еще раз, чувствуя пьянящую власть физической силы. — Что ты сделаешь? Мамочке пожалуешься? Одевайся, тварь, пока я тебе реально не всыпал! Мы опаздываем, и из-за твоих закидонов я выгляжу идиотом!
Вера не стала вырываться. Она сделала то, чего он не ожидал. Она резко, коротким и точным движением ударила его ладонью по запястью, туда, где проходит нерв. Хватка Анатолия ослабла от неожиданной боли, и он отпустил её руку.
— Я сказала, руки убрал, — повторила Вера, и в её голосе зазвучали металлические нотки, от которых у Анатолия по спине пробежал холодок. — Ты, кажется, не понял. Я не просто не еду. Я больше не хочу тебя видеть. Ни сегодня, ни завтра. Ты мне противен. Твои претензии, твоя кислая рожа, твои вечные придирки. Ты стоишь тут, в одних брюках, потный, красный, орешь на мать своих детей из-за тряпки… Ты жалок, Толя. Ты просто жалок.
Анатолий замер. Слово «жалок» ударило больнее, чем утюг, если бы она в него попала. Он мог пережить ненависть, мог пережить скандал, но презрение? Презрение разрушало саму суть его существования.
— Ты пожалеешь, — просипел он, отступая к зеркалу и судорожно хватаясь за край комода. — Ты приползешь ко мне на коленях, будешь умолять простить. Но я этого не забуду. Ты перешла черту, Вера.
— Черту? — Вера поправила халат, плотнее запахивая ворот, словно отгораживаясь от грязи. — Черту перешел ты, когда швырнул в меня рубашку. А теперь — вон отсюда.
— Что? — Анатолий вылупил глаза. — Это мой дом! Я здесь прописан!
— Вон. Отсюда. — Вера шагнула к нему, и в этом движении было столько угрозы, что Анатолий, этот домашний тиран и любитель идеальных стрелок на брюках, инстинктивно попятился к выходу из спальни. — Иди к своим друзьям. Иди жалуйся на жену-стерву. Но здесь ты сегодня не останешься. Я не хочу дышать с тобой одним воздухом.
Ситуация накалилась до предела. В воздухе пахло грозой и дешевым мужским дезодорантом, который перестал маскировать запах страха и агрессии. Вера наступала, вытесняя его из комнаты одной лишь силой своей ненависти.
Анатолий вылетел в коридор, спотыкаясь на ровном месте, словно палуба уходила у него из-под ног. Его уверенность, еще десять минут назад казавшаяся гранитной скалой, рассыпалась в песок. Он судорожно схватил с вешалки пиджак, даже не пытаясь его надеть, просто сжал в кулаке, как спасательный круг. Обуваться он не стал — влез в туфли, сминая пятки, чего в обычной жизни не позволил бы себе даже под дулом пистолета.
— Ты пожалеешь, Вера! — крикнул он уже от входной двери, но голос его сорвался на визгливый фальцет. — Завтра же приползешь просить деньги! Я тебе ни копейки не дам, слышишь? Ни копейки! С голоду сдохнете!
— Ключи, — холодно напомнила Вера, не двигаясь с места. Она стояла в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди, и выглядела сейчас монументальнее, чем статуя Свободы.
Анатолий замер, его лицо перекосило от бессильной злобы. Он пошарил в кармане брюк, выудил связку ключей и с силой швырнул их на пол. Звон металла о кафель разлетелся по квартире, эхом отдаваясь в висках.
— Подавись! — выплюнул он.
Дверь хлопнула так, что со стены в коридоре упала старая фотография в рамке. Стекло треснуло, перечеркнув счастливые лица молодоженов тонкой, змеиной линией разлома. Наступила тишина. Та самая ватная, оглушающая тишина, которая бывает после взрыва, когда пыль еще не осела, но живые уже начинают осознавать, что уцелели.
Вера медленно подошла к входной двери. Её руки не дрожали. Она повернула замок на два оборота, затем накинула цепочку и, подумав секунду, защелкнула верхнюю задвижку. Щелчок металла прозвучал как выстрел в прошлое. Только теперь, когда между ней и мужем была надежная стальная преграда, она позволила себе выдохнуть.
Ноги вдруг стали ватными. Вера сползла по стене на пол, прямо рядом с брошенными ключами. Она сидела на холодном кафеле, в старом махровом халате, с размазанной по лицу косметикой, и слушала, как гудит в ушах собственная кровь. Ей казалось, что сейчас она должна заплакать, зарыдать в голос, оплакивая десять лет жизни, потраченных на обслуживание чужого эго. Но слез не было. Вместо них внутри разливалась странная, незнакомая легкость.
Будто кто-то снял с её плеч рюкзак с камнями, который она таскала так долго, что уже забыла, каково это — ходить с прямой спиной.
Из детской осторожно выглянул старший сын, десятилетний Пашка. В руках он держал планшет, звук был выключен.
— Мам? — тихо позвал он. — Папа ушел?
Вера подняла голову. В глазах сына не было испуга, скорее — затаенное, робкое облегчение. Дети все слышат. Дети все понимают гораздо раньше, чем взрослые решаются произнести правду вслух.
— Ушел, Паша, — сказала Вера, опираясь рукой о пол и с кряхтением поднимаясь. — Надолго ушел.
— А вы ругались? — спросил мальчик, переминаясь с ноги на ногу.
— Нет, сынок. Мы, наоборот, договорились, — Вера грустно улыбнулась и подошла к сыну, взъерошив ему волосы. — Все хорошо. Идите играть. Вы голодные?
— Не очень. Там Лешка просит мультики включить, можно?
— Можно. Сегодня все можно.
Она отправила сына обратно в комнату и пошла в спальню. Там все еще царил хаос: разбитый утюг, валяющаяся на полу белая рубашка — символ её рабства, разбросанные игрушки. Вера подошла к рубашке. Подняла её. Ткань была качественной, дорогой, приятной на ощупь. Она посмотрела на тот самый уголок воротника, из-за которого началась буря. Крошечный залом уже разгладился сам собой, исчез, как будто его и не было.
«Из-за этого, — подумала Вера, чувствуя, как к горлу подступает горький смех. — Вся жизнь полетела кувырком из-за миллиметра ткани».
Она скомкала рубашку и, не раздумывая, бросила её в мусорную корзину под рабочим столом мужа. Следом туда же полетел разбитый утюг. Керамическая подошва гулко ударилась о дно.
Вера подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами и красными полосами от помады на щеках. Но в глазах этой женщины горел огонь, который Анатолий пытался тушить годами, но так и не смог залить своим безразличием.
— Ну, здравствуй, Вера, — прошептала она своему отражению. — Давно не виделись.
Она пошла в ванную, включила воду и долго, с наслаждением умывалась, смывая с себя остатки «праздничного» макияжа, смывая обиду, страх перед будущим и въевшееся чувство вины. Ледяная вода обжигала кожу, возвращая ясность мыслям. Денег мало, да. Будет трудно, да. Но она справится. Она всегда справлялась, просто раньше тянула за двоих, а теперь балласт сброшен.
Выйдя из ванной, она направилась на кухню. Поставила чайник. Обычное бытовое действие, которое она совершала тысячи раз, вдруг наполнилось новым смыслом. Теперь это был её чайник, её кухня и её вечер. Никто не зайдет сюда через пять минут с брезгливой гримасой, спрашивая, почему на столе крошки. Никто не будет нудеть над ухом про недосоленный суп.
Чайник закипел, весело свистя. Вера налила кипяток в свою любимую большую кружку, которую Анатолий называл «ведром», бросила туда пакетик чая и ложку сахара. Она села у окна, глядя на огни ночного города. Где-то там, в пробке, в такси или на улице, сейчас злился и строил планы мести её муж. Но он был там, снаружи. А здесь, внутри, было тепло и тихо.
Она сделала первый глоток. Чай был горячим, сладким и крепким. Впервые за много лет он не горчил привкусом невысказанных обид.
В кармане халата звякнул телефон. Вера достала его. На экране высветилось сообщение от Ивановой: «Вер, вы где? Мы уже за стол садимся, Толя трубку не берет».
Вера усмехнулась. Она медленно набрала ответ: «Мы не придем. Хорошего вечера».
Нажала «Отправить» и выключила телефон. Экран погас, отразив её спокойное лицо. Вера откинулась на спинку стула и закрыла глаза, наслаждаясь самым дорогим звуком на свете — звуком тишины в собственном доме, где больше некого бояться. Жизнь, настоящая, сложная, но своя собственная, только начиналась…
