— Где он? — вместо приветствия бросил Виталий, остановившись в проеме гостиной.
Марина даже не обернулась. Она остервенело терла подлокотник велюрового дивана жесткой губкой, пропитанной едкой химией. Пена на обивке из белой превращалась в грязно-серую, впитывая в себя многомесячные наслоения чужого жира и пыли. В комнате стоял тяжелый, удушливый запах хлорки, перебивающий застарелый аромат дешевого пивного солода и немытого мужского тела.
— Я спросил, где Сергей? — голос мужа стал громче, в нем зазвенели металлические нотки угрозы. — Почему его вещи валяются в коридоре у порога?
Марина выпрямилась, бросила грязную губку в таз с мутной водой и вытерла руки о тряпку. Она посмотрела на мужа тяжелым, немигающим взглядом. В углу комнаты высилась баррикада из черных мусорных мешков — памятник полугодовому пребыванию родственника.
— Твой брат лежит на нашем диване уже полгода и пьет пиво! Он превратил нашу гостиную в свинарник! Я выгнала его на улицу, пусть ищет работу или ночует на вокзале! Я не нанималась обслуживать здорового лба, который не хочет пальцем пошевелить! — рявкнула жена, хватая один из пакетов, в котором предательски звякнуло стекло, и с грохотом опуская его обратно на пол.
Виталий замер, переваривая услышанное. Его лицо медленно наливалось темной, нездоровой краснотой. Он прошел в комнату, не разуваясь, оставляя четкие грязные следы на только что вымытом ламинате. Подошел к дивану, потрогал влажное пятно на обивке, словно проверяя место преступления.
— Ты выставила родного человека за дверь? — тихо, почти шепотом спросил он, и этот тихий тон был страшнее крика. — Ночь на дворе. У него нет денег. Ты хоть понимаешь, что ты натворила, шкура?
— Я натворила порядок, Виталий, — Марина пнула ногой гору пустых пластиковых «полторашек», которые еще не успела упаковать. — Посмотри вокруг. Разуй глаза. Это не квартира, это притон. Твой «родной человек» прожег обивку сигаретой вот здесь, видишь? А вот здесь он пролил кетчуп неделю назад и просто перевернул подушку, чтобы не мыть. Я сегодня отодвинула диван и нашла там склад куриных костей. Он жрал их и кидал за спинку, как пещерный человек!
— У Сереги сложный период! — взревел Виталий, ударив кулаком по стене. — Его кинули с работой! Он в депрессии! Ему поддержка нужна, а не твоя чистоплюйская истерика! Подумаешь, кости! Убрала бы и не развалилась. Ты баба, это твой дом, твой быт. А он мужик, он в беде.
— В беде? — Марина горько усмехнулась, скрестив руки на груди. — Беда — это болезнь. Беда — это пожар. А лежать шесть месяцев кряду, пялиться в телевизор и чесать пузо, пока я на двух работах корячусь, чтобы холодильник забить — это не беда. Это паразитизм. Я сегодня пришла, а он мне заявляет: «Маринка, сгоняй за пивком, а то трубы горят». Сгоняй. За пивком. Я ему что, шестерка?
Виталий скривился, словно от зубной боли. Ему было плевать на куриные кости и прожженный диван. В его системе координат существовало только одно непреложное правило: своих не бросают, даже если свои ведут себя как скоты. А Марина только что нарушила этот священный мужской кодекс, покусилась на его авторитет главы семьи.
— Ты сейчас же одеваешься, — процедил он, нависая над ней, — идешь искать его и просишь прощения.
— Ага, разбежалась, — Марина смотрела на него без страха, только с глубоким отвращением. — Я этот диван еще три раза хлоркой залью, чтобы духу его здесь не было. А если тебе так жалко братика — иди и ищи. Только сюда его не води. Здесь не ночлежка для тунеядцев.
Виталий схватил со стола ключи от машины. Его трясло от ярости. Он чувствовал себя преданным в собственном тылу. Жена, которая должна была обеспечивать уют и молчаливое понимание, вдруг показала зубы и вышвырнула на улицу часть его самого. Ведь Сергей был его кровью, его прошлым, тем, с кем он рос. А Марина… Марина сейчас казалась просто злобной мегерой с тряпкой в руках.
— Ты об этом пожалеешь, — выплюнул он. — Ты думаешь, ты хозяйка? Думаешь, можешь решать, кто здесь живет? Ошибаешься. Я плачу за эту хату. Я здесь решаю.
— Ты платишь ипотеку с моей зарплаты тоже, Виталик, не забывай, — холодно парировала она. — И продукты покупаю я. И коммуналку плачу я, пока ты свои деньги откладываешь на «новую тачку», а на деле спонсируешь попойки брата.
Виталий не нашел, что ответить. Аргументы разума разбивались о его уязвленное самолюбие. Он резко развернулся, задев плечом косяк, и пошел в прихожую. Там он с силой пнул сумку брата, которую Марина выставила к двери, но не стал её забирать.
— Я его найду, — бросил он через плечо, уже стоя на лестничной клетке. — И я его приведу обратно. И он будет здесь жить столько, сколько я скажу. А ты… ты, если тебе так воняет, можешь спать на балконе.
Он вышел, нарочито не закрыв за собой входную дверь, оставив квартиру открытой всем сквознякам грязного подъезда. Марина осталась стоять посреди гостиной, сжимая в руке флакон с чистящим средством. Тишина, о которой она так мечтала последние полгода, наконец-то наступила, но она была не легкой и звенящей, а тяжелой, свинцовой, предвещающей настоящую войну.
Она подошла к открытой двери, захлопнула её на все замки, но тут же одернула себя. Это бесполезно. У Виталия есть ключи. Она вернулась к дивану и снова начала тереть пятно, вкладывая в каждое движение всю накопившуюся злость. Ей нужно было вымыть этот запах. Вытравить его, уничтожить, даже если придется содрать обивку до самого поролона. Сегодня она перешла черту, и пути назад уже не было.
Было уже далеко за полночь, когда в замке сухо скрежетнул ключ. Марина сидела на кухне в темноте, глядя на мигающий огонёк роутера. Она не спала, ожидая этого звука как приговора. Сердце глухо ударило в ребра, но она заставила себя остаться на месте, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. В прихожей раздался шум, тяжелое шарканье и глухой удар чего-то мягкого об стену.
— Осторожнее, Серега, не навались на зеркало, — громко, нарочито заботливо пробасил Виталий. — Сейчас, брат, сейчас мы дома будем.
В проеме кухни вспыхнул свет. Марина сощурилась. Перед ней стоял муж, поддерживая под руку брата. Сергей выглядел жалко, но в этой жалости было что-то театральное, мерзкое. Его куртка была расстегнута, джинсы испачканы грязью внизу, а лицо раскраснелось от выпитого и ночной прохлады. От обоих разило дешевым табаком и перегаром, который мгновенно начал вытеснять стерильный запах хлорки.
— Довольна? — Виталий смотрел на жену с вызовом, его ноздри раздувались от праведного гнева. — Нашел его на лавке у детской площадки. Сидел, мерз, как собака бездомная. Тебе вообще как, нормально спится, когда человек на улице загибается?
Марина молча перевела взгляд на деверя. Тот, почувствовав поддержку, перестал изображать умирающего лебедя и нагло ухмыльнулся, шмыгнув носом. В его мутных глазах не было ни грамма раскаяния, только торжество паразита, который снова нашел хозяина.
— Я не просила его на улице ночевать, — ледяным тоном ответила Марина. — Я просила его найти работу и снять койко-место. У него есть руки, ноги и здоровая печень, судя по запаху.
— Заткнись! — рявкнул Виталий, протаскивая брата мимо нее в гостиную. — Рот закрой! Он мой брат! Единственный родной человек! И пока я жив, он по помойкам шариться не будет.
Они вошли в только что отмытую гостиную. Виталий подвел Сергея к дивану и с какой-то демонстративной торжественностью усадил его на еще влажную от чистки обивку. Сергей с облегчением откинулся назад, сразу же закинув грязные ноги в кроссовках на подлокотник. Грязь с подошв тут же впечаталась в ткань, перечеркивая часы Марининого труда.
— Виталь, есть чё пожрать? — хрипло спросил Сергей, оглядывая комнату хозяйским взглядом. — А то твоя мегера меня даже ужином не покормила перед тем, как вышвырнуть. Кишки марш играют.
— Сейчас, брат, сейчас все организуем, — засуетился Виталий, бросая на жену уничтожающий взгляд. — Слышала? Человек голодный. Метнись на кухню, сообрази что-нибудь горячее.
Марина медленно встала, подошла к дверному проему гостиной и оперлась о косяк. Её трясло, но голос оставался пугающе спокойным.
— Я не сдвинусь с места, Виталий. Хочешь кормить его — корми сам. Хочешь убирать за ним говно — убирай сам. Я палец о палец не ударю.
Виталий замер, медленно выпрямился и подошел к ней вплотную. Он был выше её на голову, и сейчас использовал это преимущество, нависая тяжелой, агрессивной глыбой.
— Ты, кажется, не поняла расклад, — тихо, разделяя слова, произнес он, тыча пальцем ей в лицо. — Это моя квартира. Моя крепость. И я устанавливаю здесь правила. Я привез его обратно, и он будет жить здесь. Не день, не два, а столько, сколько понадобится. Пока не встанет на ноги. Месяц, год — плевать.
— Он не встанет на ноги, пока лежит на этом диване, — Марина не отступила, глядя мужу прямо в глаза. — Ты делаешь из него инвалида.
— Мне плевать на твое мнение! — заорал Виталий, брызгая слюной. — Ты здесь никто, если не уважаешь мою семью! Я тебя предупреждаю последний раз: не нравится — дверь там. Собирай манатки и вали к своей мамочке, к подружкам, на вокзал — мне все равно! Не нравится — уходи ты, а брат останется!
За спиной мужа раздалось довольное хрюканье. Сергей поудобнее устроился на диване, расстегнул ширинку джинсов, чтобы не давило на живот, и громко, смачно рыгнул.
— Правильно, братан, — подал голос деверь, чувствуя полную безнаказанность. — Бабу надо в узде держать. А то ишь, распустилась. Чистоплюйка. Ты ей, Виталь, скажи, пусть пивка еще принесет, в горле пересохло после улицы.
Виталий не обернулся к брату, он продолжал сверлить жену тяжелым взглядом, ожидая её капитуляции. Он был уверен, что она сейчас заплачет, испугается развода, начнет оправдываться. Ведь ей некуда идти, ведь они прожили пять лет, ведь она должна ценить его «широкую душу».
Но Марина не заплакала. Она посмотрела на грязные ботинки Сергея на диване, на перекошенное злобой лицо мужа, и внутри у неё что-то щелкнуло. Последняя ниточка привязанности лопнула с сухим треском.
— Хорошо, — сказала она. — Я тебя услышала. Брат остается. Отлично.
Она развернулась и пошла не к двери, как ожидал Виталий, а в спальню.
— Куда пошла?! — крикнул ей вслед муж, немного растерявшись от её реакции. — Жрать грей, я сказал!
— Я иду спать, — донеслось из коридора. — А вы развлекайтесь. Приятного аппетита.
Марина вошла в спальню и с силой захлопнула дверь, провернув защелку замка. Она слышала, как на кухне загремели кастрюли — Виталий, матерясь, полез в холодильник, чтобы накормить своего «спасенного». Из гостиной донесся звук включенного телевизора. Дом был оккупирован. Враг занял территорию и укрепился. Но уходить Марина не собиралась. Это была её квартира ровно настолько же, насколько и его. И она не собиралась дарить её этим двум свиньям. Началась осада.
Прошло три недели, и квартира, некогда бывшая уютным гнездышком, окончательно превратилась в зону боевых действий. Линия фронта пролегла по порогу спальни, где окопалась Марина. Всё остальное пространство — кухня, гостиная, ванная и прихожая — было оккупировано врагом и стремительно деградировало.
Воздух в доме стал густым и липким. Смесь запахов немытого тела, дешевого табака, пригоревшего масла и скисшего пива стояла в прихожей плотной стеной, ударяя в нос каждому входящему. Марина, возвращаясь с работы, задерживала дыхание еще в подъезде, быстро проскальзывала внутрь и сразу запиралась в спальне, словно в герметичном бункере.
Она перестала готовить. Совсем. Покупала себе готовые салаты или кефир, съедала их прямо в комнате, а грязную упаковку сразу уносила в уличный контейнер по утрам, чтобы не давать повода для скандала из-за переполненного мусорного ведра. Ведро, к слову, уже давно превратилось в зловонный вулкан, извергающий на пол картофельные очистки, банки и пустые пачки из-под чипсов.
— Ты долго еще будешь эту комедию ломать? — Виталий перегородил ей путь, когда она рискнула выйти на кухню за водой.
Муж выглядел помятым. Его рубашка была несвежей — гладить ему было некому, а сам он считал это занятие унизительным. На кухонном столе высилась гора грязной посуды с засохшими остатками гречки и макарон. Жирные пятна на плите покрылись слоем пыли.
— Никакой комедии, — спокойно ответила Марина, наливая воду из фильтра в свою личную кружку, которую теперь хранила в спальне. — Я живу своей жизнью, вы — своей. Всё честно.
— Честно?! — взвился Виталий. — В холодильнике мышь повесилась! Серега весь день голодный сидит. Ты баба или кто? Тебе сложно кастрюлю супа сварить? У нас денег нет на доставки, ты же знаешь, что у меня с премией пролет.
— А у Сереги что, руки отсохли? — Марина кивнула в сторону гостиной, откуда доносился ржач закадровой аудитории какого-то ситкома. — Ему тридцать пять лет, Виталик. Он может сварить пельмени. Или ты ему не только пиво покупаешь, но и сопли подтираешь?
— Не смей так говорить о брате! — Виталий схватил её за локоть, больно сжав пальцы. — Он в депрессии, ему тяжело! А ты, вместо поддержки, ведешь себя как эгоистка. Я прихожу с работы уставший, а дома срач, жрать нечего, и жена с каменной мордой ходит. Ты меня провоцируешь!
Марина вырвала руку. В её глазах не было страха, только брезгливость.
— Срач здесь потому, что два взрослых мужика не могут донести фантик до ведра. А жрать нечего, потому что я не нанималась кормить твоего тунеядца. Хочешь уюта — бери тряпку. Хочешь сытого брата — вставай к плите.
В этот момент на кухню ввалился Сергей. Он был в одних трусах, обвисшее пузо нависало над резинкой. Он почесал волосатую грудь и смачно зевнул, демонстрируя желтые зубы.
— О, семейный совет, — гоготнул он, открывая холодильник и разочарованно хлопая дверцей. — Виталь, ну скажи ты ей. Реально жрать охота. Марин, ну чё ты, в натуре? Сварганила бы борща, как раньше. Мы ж семья. Я, может, работу ищу, силы нужны.
— Ты ищешь работу на дне пивной бутылки, Сергей, — отрезала Марина. — И не называй меня семьей. Ты для меня — плесень, которая завелась в моей квартире.
— Слышь, ты, курица! — лицо Сергея мгновенно изменилось, налилось злобой. — Ты берега-то не путай. Виталь, ты слышал? Она меня плесенью назвала! В твоем доме! Ты мужик или тряпка? Заткни её!
Виталий, подогреваемый словами брата, шагнул к жене. Его лицо перекосило от бешенства. Он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Вместо того чтобы прогнуться, Марина становилась всё жестче, и это выводило его из себя.
— Извинись перед ним, — прошипел он. — Сейчас же.
— Пошел ты, — тихо сказала Марина и попыталась выйти из кухни.
Сергей специально выставил ногу, преграждая ей путь.
— Не, ну ты посмотри на неё, цаца какая, — он ухмыльнулся, глядя на неё масляными глазками. — Ходит тут, жопой вертит, а мужа не уважает. Может, тебя проучить надо? По-родственному?
Марина отшатнулась. Впервые за эти недели ей стало по-настоящему жутко. Она увидела в глазах деверя не просто наглость, а что-то липкое, темное, уголовное. А Виталий… Виталий молчал. Он стоял и смотрел, как его брат хамит его жене, и в его взгляде читалось молчаливое одобрение. Он хотел, чтобы её сломали. Чтобы сбили эту спесь.
— Убери копыта, — Марина собрала волю в кулак, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иначе я за себя не ручаюсь.
— Ой, боюсь-боюсь! — заржал Сергей, но ногу убрал. — Иди, закрывайся в своей норе. Всё равно скоро выползешь, когда жрать захочешь или помыться. Кстати, я там в ванной набрызгал немного, ну ты поняла… Не убрал. Сама подотрешь, ты ж у нас чистюля.
Марина пулей вылетела в коридор и захлопнула за собой дверь спальни, дважды провернув ключ. Сердце колотилось где-то в горле. За стеной слышался громкий смех двух мужчин. Они обсуждали её. Обсуждали, как «поставили бабу на место».
В ванной действительно было не войти. Сергей устроил там настоящий потоп, грязные следы были повсюду, а на зеркале зубной пастой было написано неприличное слово. Это была война на уничтожение. Они выживали её из собственного дома, превращая быт в невыносимую пытку.
Марина сползла по двери на пол. Сил плакать не было. Была только холодная, кристально чистая ненависть. Она понимала, что пассивной обороны больше недостаточно. Виталий сделал свой выбор окончательно. Он не просто выбрал брата — он объединился с ним против неё. Теперь они были стаей, а она — дичью.
Но дичь, загнанная в угол, бывает опаснее хищника. Марина поднялась, подошла к шкафу и достала свой «тревожный чемоданчик» — папку с документами на квартиру. Она проверила бумаги: договор купли-продажи, чеки об оплате ремонта, который оплачивали её родители. Всё было на месте.
— Ну держитесь, ублюдки, — прошептала она в темноту комнаты. — Завтра будет финал. И вам он не понравится.
Марина вернулась с работы раньше обычного. В подъезде было тихо, но как только она вставила ключ в замочную скважину, она поняла: что-то изменилось. Замок поддался слишком легко, словно его уже открывали изнутри, а затем снова заперли. Но не это заставило её замереть на пороге. Из квартиры несло не просто перегаром. Пахло чем-то горелым, жирным и тошнотворно сладким — запахом полной вседозволенности.
Она вошла, не снимая обуви. В прихожей валялся её любимый коврик, на котором теперь красовался жирный отпечаток ботинка сорок пятого размера. Дверь в её спальню — её последнее убежище, её крепость — была распахнута настежь. Дешевый шпингалет, который она врезала неделю назад, был вырван «с мясом» и валялся на полу вместе со щепками.
— А я говорил, что она раньше припрется, — раздался ленивый голос из глубины спальни.
Марина шагнула через порог комнаты. На её кровати, прямо поверх белоснежного покрывала, которое она берегла, лежал Сергей. Он был в уличных джинсах и грязной майке. В руках он держал тарелку с жареной рыбой, а жирные пальцы вытирал о наволочку её подушки. Рядом, в её кресле, сидел Виталий, потягивая пиво и глядя на жену с вызовом победителя.
— Что здесь происходит? — спросила Марина. Её голос не дрожал, он звучал глухо и сухо, как стук земли о крышку гроба.
— Сереге было неудобно на диване, — Виталий сделал глоток, не сводя с неё тяжелого взгляда. — У него спина больная, ты же знаешь. А у тебя матрас ортопедический. Мы решили, что так будет справедливее. Нечего одной на двуспальной кровати королеву изображать, пока брат мучается.
Сергей громко чавкнул, откусывая кусок рыбы, и подмигнул ей. С его подбородка капало масло прямо на одеяло.
— Мягко тут у тебя, Маринка. Умеешь устроиться. Только вот телек отсюда плохо видно, надо бы перенести.
Внутри Марины что-то оборвалось. Не было ни истерики, ни слез, ни желания кричать. Было только четкое, кристально ясное понимание: это конец. Не просто конец брака, а конец той жизни, где она считала этих существ людьми. Перед ней сидели два паразита, которые сожрали всё: её время, её деньги, её чувства, а теперь дожевывали её личное пространство.
— Встань, — тихо сказала она.
— Чё? — Сергей перестал жевать. — Ты, мать, не борзей. Виталя разрешил. Это его хата тоже.
— Я сказала, встал и пошел вон, — Марина шагнула к кровати, и в её движениях было столько скрытой угрозы, что Сергей инстинктивно подобрал ноги.
— Ты как с братом разговариваешь?! — взревел Виталий, вскакивая с кресла. — Ты кого из себя строишь? Я хозяин! Я сказал — он будет спать здесь! А ты, если не нравится, можешь валить на кухню на раскладушку! Знай свое место, женщина!
Марина посмотрела на мужа. Впервые за пять лет она увидела его настоящим. Не уставшим работягой, не главой семьи, а закомплексованным ничтожеством, которое самоутверждается за счет унижения жены, прикрываясь «братской любовью».
— Мое место? — переспросила она, и на её лице появилась злая, кривая усмешка. — Хорошо, Виталий. Я пойду на свое место.
Она резко развернулась, подошла к шкафу и начала выбрасывать вещи Сергея, которые он уже успел туда запихать. Грязные футболки, вонючие носки полетели на пол, прямо в лужу масла, накапавшего с рыбы.
— Э, ты чё творишь?! — Сергей вскочил с кровати, роняя тарелку. Рыба шлепнулась на ковер, жирное пятно моментально расползлось по ворсу.
Марина не слушала. Она схватила свою дорожную сумку и начала методично, быстро скидывать туда документы, ноутбук, шкатулку с золотом и самые необходимые вещи.
— Ты пугаешь меня? — Виталий шагнул к ней, хватая за руку. — Думаешь, я побегу за тобой? Да кому ты нужна, старая истеричка! Вали! Только ключи от машины оставь, она в браке куплена!
Марина вырвала руку. Она застегнула молнию на сумке, перекинула ремень через плечо и посмотрела мужу прямо в глаза.
— Машина оформлена на моего отца, идиот, — холодно бросила она. — Как и эта квартира. Ты забыл, кто давал деньги на первоначальный взнос? Ты здесь никто, Виталий. Просто приживалка, как и твой братец.
Виталий замер. Лицо его пошло красными пятнами. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но Марина его опередила.
— Я ухожу. Живите здесь. Жрите друг друга. Только учти: за интернет я платить перестала вчера. За свет — сегодня утром. А продукты в холодильнике закончились еще три дня назад. Удачи в выживании, «хозяин».
Она прошла мимо опешившего Сергея, который стоял посреди комнаты в грязных носках, сжимая в руке кусок рыбы. В прихожей она обулась, взяла с полки ключи от машины и, не оборачиваясь, вышла за дверь. Замок щелкнул.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием двух мужчин. Виталий стоял посреди разгромленной спальни, сжимая кулаки. До него медленно, как до жирафа, доходил смысл сказанного. Квартира родителей. Машина отца. Денег нет.
— Ну чё, братан, — голос Сергея нарушил оцепенение. — Баба с возу — кобыле легче. Слышь, метнись за пивком, а то у меня горло пересохло от этого цирка. И пожрать бы чего нормального, рыбу эта дура испортила.
Виталий медленно повернул голову к брату. Он смотрел на жирные пятна на покрывале, на разбросанные по полу объедки, на опухшее лицо Сергея, который даже не пытался встать и помочь убрать срач. Внезапно пелена «братской любви» спала, обнажая горькую, уродливую правду. Он остался один. В пустой квартире, без жены, без денег, с кучей долгов и с этим чавкающим существом на шее.
— За пивком? — переспросил Виталий зловещим шепотом. — Пожрать тебе?
— Ну да, — Сергей нагло ухмыльнулся, развалившись в кресле. — Ты ж обещал, что своих не бросаешь. Давай, шевелись, я голодный.
Ярость, которую Виталий копил на жену, вдруг нашла новый выход. Он увидел причину всех своих бед. Не в жене, не в работе, а вот здесь, прямо перед ним, в этом вонючем, ленивом теле, которое он тащил на себе полгода.
— Ах ты тварь, — выдохнул Виталий. — Я из-за тебя семью потерял. Я из-за тебя в дерьме сижу!
Он схватил со стола тяжелую пепельницу, полную окурков.
— Э, Виталь, ты чё? — Сергей испуганно дернулся, увидев безумный взгляд брата. — Ты чё, попутал? Я ж брат твой!
— Нет у меня больше брата! — заорал Виталий и швырнул пепельницу в стену, прямо над головой Сергея. Осколки и пепел дождем посыпались на «родного человека». — Вон отсюда! Вон пошел, пока я тебя не убил!
— Ты гонишь?! — взвизгнул Сергей, вскакивая. — Ты сам сказал: живи сколько хочешь!
— Пошел вон, животное! — Виталий бросился на него с кулаками. Завязалась уродливая, пьяная драка. Два родных человека, два брата катались по полу среди грязного белья и рыбьих костей, рыча и проклиная друг друга, превращая остатки семейного очага в руины.
Марина уже не слышала криков и звуков ударов. Она сидела в машине, глядя на темные окна своей бывшей квартиры. Она не плакала. Она достала телефон, заблокировала контакты «Муж» и «Деверь», завела двигатель и медленно выехала со двора. Впереди была пустота, неизвестность и съемная квартира, но впервые за полгода воздух казался ей чистым и свежим…
