— Антон, где шланг от пылесоса? Я тебя спрашиваю, куда ты его дел?
Ксения стояла посреди коридора, уперев руки в бока. Её взгляд сверлил спину мужа, который с неестественным усердием протирал тряпкой абсолютно чистое зеркало в прихожей. В квартире висело то самое напряжение, которое обычно предшествует грозе, но Антон делал вид, что не замечает сгущающихся туч. Он дернулся от её голоса, чуть не уронив полироль, и виновато обернулся. Его лицо, обычно спокойное и даже флегматичное, сейчас лоснилось от испарины, а глаза бегали, избегая встречи с её прямым, тяжелым взглядом.
— А? Шланг? Да где-то там… На балконе, наверное. Или в ящике под ванной. Ты посмотри, Ксюш, я сейчас занят немного, — он махнул рукой в сторону ванной комнаты, стараясь говорить небрежно, но голос предательски сипел.
— Под ванной я смотрела. На балконе тоже, — Ксения сделала шаг к нему, и Антон инстинктивно вжался лопатками в зеркало. — Что с тобой происходит последние два дня? Ты дерганый, как наркоман на ломке. В туалете воняет, будто там рота солдат курила, хотя ты мне клялся, что бросил три года назад. А вчера я не нашла батон сырокопченой колбасы. Целый батон, Антон! Он испарился? Или у нас завелись очень прожорливые мыши, которые умеют пользоваться освежителем воздуха «Морской бриз»?
— Ну, сорвался, покурил, с кем не бывает, работа нервная, — забормотал Антон, пытаясь перегородить собой проход в дальнюю часть коридора. — А колбасу… ну, съел я. Ночью. Жор напал. Ксюш, давай потом разберемся, иди пока на кухне приберись, я сам тут пропылесошу, честное слово.
Ксения прищурилась. Его поведение было не просто подозрительным, оно было абсурдным. Антон ненавидел уборку, а тут добровольно вызвался пылесосить. Она молча обошла мужа, который попытался неуклюже схватить её за локоть, и направилась к двери большой кладовки-гардеробной. Это было просторное помещение без окон, где они хранили зимние вещи, коробки с обувью, инструменты и тот самый пылесос.
— Не надо туда! — вскрикнул Антон, бросаясь наперерез, но было поздно.
Ксения дернула ручку на себя. Дверь не поддалась. Казалось, что-то мешает ей изнутри, будто кто-то придерживает её или подпер чем-то тяжелым. Но Ксения была женщиной крепкой и решительной. Она уперлась ногой в косяк и рванула створку с такой силой, что петли жалобно скрипнули. Дверь распахнулась, ударившись о стену, и из темного нутра гардеробной на Ксению пахнуло таким густым, концентрированным амбре, что у неё перехватило дыхание.
Это был не запах пыли или старых вещей. Это была тошнотворная смесь дешевого табака, застарелого перегара, мужского немытого тела и прокисшего пива.
— Господи, что это… — начала она, но слова застряли в горле.
Луч света из коридора разрезал полумрак кладовки, выхватывая из темноты картину, достойную притона на окраине города. Аккуратные стопки коробок с её сапогами были сдвинуты в угол, образуя подобие баррикады. Дорогие пуховики, которые должны были висеть на плечиках, валялись на полу, создавая мягкое лежбище. А прямо посередине, на старом поролоновом матрасе, который они собирались выбросить еще год назад, раскинулось тело.
Это был мужчина. Он лежал на спине, раскинув волосатые руки, одетый лишь в растянутые семейные трусы и серую майку-алкоголичку, на которой желтели пятна от жирной еды. Его рот был открыт, и оттуда вырывался мощный, рокочущий храп. Вокруг матраса был выстроен настоящий натюрморт разложения: пустые банки из-под пива, смятые пачки из-под чипсов, гора луковой шелухи прямо на ламинате и — что добило Ксению окончательно — обглоданная шкурка от той самой «праздничной» колбасы. Она валялась прямо у лица спящего, жирная и блестящая, словно какая-то дохлая змея.
В углу, прислоненная к коробке с летними босоножками, стояла початая бутылка водки. А рядом, в хрустальной вазочке, которую Ксения потеряла неделю назад и списала на собственную забывчивость, возвышалась гора окурков. Пепел был повсюду: на матрасе, на полу, на рукавах её пуховика, который упал с вешалки и теперь служил этому существу одеялом.
Ксения зажала нос рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ей понадобилась пара секунд, чтобы узнать в этом опухшем, заросшем щетиной лице Славика — лучшего друга её мужа. Того самого Славика, который вечно занимал деньги и не отдавал, который шутил плоские шутки на их свадьбе и которого, по слухам, жена выгнала из дома еще в прошлый вторник.
— М-м-м… выключи свет, шары режет… — прохрипело тело на матрасе. Славик недовольно заворочался, почесал волосатую грудь и, не открывая глаз, пошарил рукой по полу в поисках бутылки. — Тоха, братан, дай попить, трубы горят…
Ксения медленно опустила руку от лица. Шок прошел. Его место заняла холодная, белая ярость, от которой начинают трястись руки, а голос становится звенящим и страшным. Она медленно повернулась к Антону. Муж стоял в дверном проеме, белый как полотно, и нервно теребил край футболки, напоминая нашкодившего первоклассника.
— Тоха? — переспросила она шепотом, который был страшнее крика. — Значит, Тоха?
— Ксюш, я всё объясню… — пролепетал Антон, делая шаг назад. — Ему идти некуда было. Светка его выставила, ключи забрала. Он на улице бы замерз. Я думал, пару дней перекантуется, пока ты на работе… Он тихо сидел, честно…
Славик, наконец осознав, что тишина затянулась, с трудом разлепил один глаз. Увидев над собой не «Тоху», а его жену, он испуганно икнул и попытался прикрыться её пуховиком, подтягивая колени к груди.
— О, Ксюха… Привет, — выдавил он, криво улыбаясь гниловатыми зубами. — А мы тут это… В прятки играем. Не сердись, а? Дело житейское.
Это стало последней каплей. Ксения шагнула внутрь гардеробной, наплевав на то, что ботинки ступают по мусору и пеплу. Она схватила пылесос — тот самый, который искала, — и с грохотом швырнула его в коридор, едва не задев ноги мужа.
— Твой друг, которого выгнала жена, теперь живет в нашей кладовке?! Ты тайком постелил ему там матрас?! Я-то думаю, почему у нас колбаса пропадает и в туалете накурено! Ты решил устроить здесь приют для разведенных неудачников? Пусть идет мириться с женой или спит на лавочке! У него пять минут на сборы!
— Тише, соседи услышат… — зашипел Антон, пытаясь закрыть дверь, но Ксения с силой толкнула её обратно.
— Плевать я хотела на соседей! — её голос сорвался на визг. Она схватила Славика за плечо и дернула так, что майка на нем затрещала. — Вставай! Вставай, животное!
— Э, полегче! Я гость! — взвизгнул Славик, пытаясь отползти вглубь шкафа, зарываясь в ворох зимней одежды.
— Ты не гость, ты паразит!
Она пнула пустую банку, и та с грохотом покатилась по коридору, врезавшись в плинтус. Славик вжался в угол, прижимая к груди бутылку водки как единственную ценность, а Антон закрыл лицо руками, понимая, что его маленькая тайная операция провалилась с треском, который, возможно, похоронит под собой весь их брак.
Славик, кряхтя и придерживая спадающие семейные трусы, попытался принять вертикальное положение. В тесном пространстве гардеробной, заваленном вещами, он напоминал неуклюжего медведя, который проснулся посреди зимы в чужой берлоге. Он запутался ногой в рукаве норковой шубы Ксении, которая небрежно валялась на полу, и едва не рухнул обратно на свой зловонный матрас.
— Да не ори ты, голова раскалывается, — пробурчал он, щурясь от яркого света лампы, бьющего из коридора. — Тоха, дай штаны. Не могу я при даме в таком виде дефилировать.
Антон метнулся было к куче тряпья в углу, но Ксения выставила руку, преграждая ему путь. Её ладонь уперлась мужу в грудь, жестко, безапелляционно.
— Стоять, — процедила она. — Никаких штанов, пока я не узнаю весь масштаб бедствия. Пусть стоит так. Ему не привыкать позориться.
Она шагнула внутрь кладовки, брезгливо переступая через пустые банки из-под «Балтики». Теперь, когда первый шок отступил, включился режим холодного анализа. Ксения оглядывала своё бывшее хозяйственное помещение, превращенное в бомжатник, и с каждой секундой её глаза округлялись всё больше.
— Это что? — она ткнула носком тапка в пластиковый контейнер, валявшийся под полкой с обувью. Крышка была отброшена в сторону, а внутри виднелись засохшие остатки соуса и риса. — Это мои тефтели? Те самые, которые я искала вчера на ужин? Антон, ты сказал, что доел их!
Антон втянул голову в плечи, став еще ниже ростом.
— Ну… он голодный был, Ксюш. Славик два дня не ел ничего горячего. Что мне, другу тарелку супа пожалеть?
— Супа? — Ксения наклонилась и рывком подняла с пола темную, пузатую бутылку, наполовину пустую. Этикетка с золотым тиснением тускло блеснула в полумраке. — А это тоже «суп»? Это коньяк, который нам подарили на годовщину! Мы его берегли для особого случая! А ты споил его этому… этому существу?!
— У меня стресс был! — вдруг подал голос Славик, пытаясь прикрыть голый живот сбившейся майкой. — Светка, стерва, меня из дома выгнала, карточки заблокировала. Мне надо было нервы успокоить. А Тоха — настоящий друг, не то что некоторые. Пожалел, приютил. А ты из-за бутылки удавиться готова. Мелочная ты баба, Ксюха.
Ксения медленно повернула голову к «гостю». В её взгляде было столько презрения, что Славик поперхнулся воздухом и сделал шаг назад, вжимаясь спиной в висящие пальто.
— Я мелочная? — переспросила она тихо, и от этого тона Антону захотелось провалиться сквозь бетонные перекрытия к соседям снизу. — Ты, пьянь подзаборная, жрешь мою еду, пьешь мой алкоголь, спишь на моих вещах, гадишь в моем доме, и я — мелочная?
Она резко развернулась к полкам. Её взгляд метался по гардеробной, фиксируя ущерб. Вот банка с маринованными огурчиками, которую мама передала из деревни — пустая, с плавающим внутри окурком. Вот пачка дорогого кофе, разорванная так, будто её грызли крысы — зерна рассыпаны по всему полу. А вот, самое страшное, её светло-бежевое кашемировое пальто. Оно висело на плечиках, но подол… Подол был в каких-то жирных пятнах, похожих на следы от шпрот.
— Ты вытирал руки об моё пальто? — голос Ксении дрогнул, но не от слёз, а от закипающей ярости. — Ты жрал рыбу руками и вытирал их об кашемир за тридцать тысяч?!
— Да не вытирал я! — огрызнулся Славик. — Задел случайно, когда падал… тьфу, когда ложился. Подумаешь, пятнышко. В химчистку сдашь, делов-то. Тоха заплатит.
Антон издал странный звук, похожий на писк. Он понимал, что каждое слово Славика — это гвоздь в крышку гроба его семейной жизни.
— Заткнись, Слава, умоляю, заткнись, — прошипел муж, умоляюще глядя на жену. — Ксюш, я всё куплю. Я пальто новое куплю, и коньяк, и колбасу. Только давай без скандала на весь подъезд. Сейчас он оденется и уйдет. Тихо-мирно.
Ксения посмотрела на мужа так, словно видела его впервые.
— Ты всё купишь? — переспросила она с ядовитой усмешкой. — На какие деньги, милый? На те, что ты откладывал на резину для машины? Или ты возьмешь кредит, чтобы покрыть ущерб от своего дружка? Ты же врал мне в лицо. Два дня ты ходил по квартире, улыбался, говорил «люблю», а сам таскал ему котлеты в карманах, как вороватый официант! Ты превратил наш дом в ночлежку!
Она схватила с полки стопку джинсов Славика — грязных, заношенных, с вытянутыми коленями — и швырнула их ему в лицо. Тяжелая ткань с металлическими пуговицами хлестнула гостя по щеке.
— Одевайся! — рявкнула она. — У тебя нет пяти минут. У тебя есть тридцать секунд, чтобы натянуть свои вонючие штаны и исчезнуть. Иначе я вышвырну тебя голым на лестничную площадку, и пусть соседи любуются на твои семейники!
Славик, получив джинсами по лицу, наконец-то осознал серьезность ситуации. Он перестал строить из себя обиженного аристократа и торопливо, прыгая на одной ноге, начал натягивать штаны.
— Да одеваюсь я, одеваюсь! Психопатка… — бормотал он себе под нос, путаясь в штанинах. — Тоха, ты где такую мегеру нашел? Раньше нормальная баба была.
— Я всё слышу! — Ксения пнула ногой коробку с обувью, заставляя Славика подпрыгнуть. — А теперь собирай своё барахло. Всё! Каждую пустую бутылку, каждый бычок!
— Ну это уж слишком! — возмутился Славик, застегивая ширинку. — Я не уборщица. Сами уберете, не развалитесь. Я гость, меня пригласили.
Он посмотрел на Антона, ища поддержки, но тот лишь отвел глаза, разглядывая узор на обоях. Мужская солидарность трещала по швам под напором женского гнева и неопровержимых улик в виде жирного пятна на пальто.
— Антон, — Ксения повернулась к мужу, и её голос стал обманчиво спокойным, что пугало больше крика. — Если этот кусок дерьма сейчас выйдет отсюда без своего мусора, ты пойдешь следом за ним. Вместе с чемоданом. Ты меня понял?
Антон сглотнул. Он знал этот тон. Это был не ультиматум, это была констатация факта.
— Слав, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Забери бутылки. Пожалуйста.
Славик замер, застегивая пуговицу на рубашке. Он посмотрел на друга, потом на разъяренную хозяйку дома, потом на кучу мусора у своих ног. В его мутном взгляде промелькнуло что-то злое, крысиное.
— Ах вот как? — протянул он, кривя рот в ухмылке. — Прогибаешься, значит? Под каблук залез? Ну-ну. Ладно.
Он демонстративно наклонился, взял пустую бутылку из-под коньяка и, глядя прямо в глаза Ксении, разжал пальцы. Бутылка ударилась о ламинат, но не разбилась, а с глухим стуком покатилась к ногам Антона.
— Упс, — сказал Славик. — Руки дрожат. Стресс, понимаешь ли. Сами подберете.
Это был вызов. Открытый, наглый плевок в лицо хозяевам. Ксения почувствовала, как внутри неё лопнула последняя струна терпения, удерживающая её в рамках цивилизованного человека.
Звук катящейся по ламинату бутылки показался в тишине квартиры грохотом товарного поезда. Ксения смотрела на темное стекло, остановившееся у тапка мужа, и чувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло. Предохранитель сгорел. Больше не было хозяйки дома, жены или интеллигентной женщины. Осталась только фурия, чью территорию осквернили самым наглым и грязным образом.
Она молча перешагнула через бутылку и рванулась к спортивной сумке Славика, которая стояла в углу гардеробной, распухшая от грязного белья.
— Э! Ты чё удумала? Руки убери! — рявкнул Славик, поняв её намерения, но рефлексы у него, затуманенные алкоголем, сработали с опозданием.
Ксения схватила сумку за лямки и с силой, от которой побелели костяшки пальцев, перевернула её вверх дном. Содержимое с шуршанием и глухими шлепками посыпалось на пол прихожей. Грязные носки, свернутые в тугие «улитки», застиранные футболки, какие-то мятые квитанции, зарядки, бритвенный станок с забитыми волосами лезвиями — всё это лавиной накрыло чистый пол.
— Вон отсюда! — заорала Ксения, и голос её вибрировал от ненависти. — Вон вместе со своим мусором! Я сказала, время вышло!
Она начала пинать его вещи ногами, стараясь вышвырнуть их из прихожей на лестничную клетку, но входная дверь была закрыта. Тогда она схватила его джинсовую куртку, висевшую на крючке, и швырнула её прямо в лицо Антону.
— А ты чего встал?! Помогай своему дружку собираться! Или тебе нравится жить в свинарнике? Нравится, да? Тебе, оказывается, по душе, когда в нашем доме воняет как в привокзальном сортире!
Антон поймал куртку, прижимая её к груди, как щит. Его лицо пошло красными пятнами, губы тряслись. Он выглядел до тошноты жалким, мечущимся между разъяренной самкой и своим «альфа»-приятелем, который на поверку оказался обычным паразитом.
— Ксюша, прекрати истерику, ты вещи портишь! — взвизгнул он фальцетом. — Ну перегнули, ну с кем не бывает! Зачем одежду-то кидать? Он же уйдет сейчас, дай человеку собраться по-человечески!
— По-человечески?! — Ксения развернулась к мужу, тяжело дыша. Её волосы растрепались, глаза метали молнии. — Он тут жил как крыса! Он жрал как крыса! А теперь я должна с ним по-человечески?
Славик, видя, что Антон пытается хоть как-то защищаться, осмелел. Он шагнул вперед, наступая грязным ботинком на собственную футболку, и выпятил челюсть.
— Слышь, ты, королева бензоколонки, — просипел он, пытаясь придать голосу угрожающие нотки. — Ты рамсы-то не путай. Я не бомж какой-то, у меня просто временные трудности. Тоха сам меня позвал. Сказал: «Брат, живи сколько надо, моя всё равно дура, ничего не заметит». Так что претензии к нему предъявляй. А вещи мои не трожь, они денег стоят.
Антон замер, словно его ударили под дых. Он испуганно посмотрел на жену, понимая, что Славик только что сдал его с потрохами, подписав смертный приговор.
— Ах, дура, значит? — прошептала Ксения. — Ничего не заметит?
Она бросилась обратно в гардеробную. На этот раз её целью стал матрас. Старый, пропитанный потом и перегаром кусок поролона. Она вцепилась в него ногтями, пытаясь вытащить из-под завалов одежды, но он застрял. Славик кинулся к ней, пытаясь перехватить её руки.
— Не трожь лежбище! Куда потащила?! — заорал он, грубо хватая её за запястье. Его ладонь была потной и липкой, и от этого прикосновения Ксению передернуло, как от удара током.
— Убери руки! — взвизгнула она, вырываясь. — Не смей меня трогать!
— А ты не беси меня! — Славик сжал её руку сильнее, его лицо оказалось совсем близко, обдавая Ксению волной перегара. В его глазах не было ни капли раскаяния, только злоба загнанного в угол зверя, которому не на что похмелиться. — Успокойся, говорю! Истеричка! Тоха, да уйми ты её, она мне руку вывихнет!
Это стало точкой невозврата. Ксения, не помня себя от ярости и омерзения, с размаху ударила Славика свободной рукой по лицу. Звук пощечины получился звонким, хлестким, как выстрел. Славик от неожиданности разжал пальцы и отшатнулся, наткнувшись спиной на дверной косяк.
— Вон!!! — этот крик, казалось, шел из самой утробы. Ксения схватила первое, что попалось под руку — тяжелую зимнюю ботинку мужа на толстой подошве — и замахнулась. — Убью! Всех убью!
Славик, поняв, что шутки кончились и перед ним не просто сварливая жена друга, а женщина в состоянии аффекта, попятился в коридор.
— Ты больная! — орал он, прикрывая голову руками. — Психическая! Я на тебя заявление напишу! Побои сниму! Тоха, ты видел? Она меня ударила!
— Вали отсюда! — Ксения швырнула ботинок. Он просвистел мимо уха Славика и с грохотом врезался во входную дверь, оставив на светлой обивке грязную вмятину. — Антон, открывай дверь! Открывай, или я сейчас за себя не ручаюсь!
Антон, дрожащими руками, звеня связкой ключей, бросился к замку. Он никогда не видел жену такой. Это была не ссора из-за немытой посуды. Это была война на уничтожение. Он кое-как повернул задвижку и распахнул дверь в подъезд.
— Да иду я, иду! — огрызался Славик, на ходу подхватывая с пола свою куртку и пытаясь ногой подцепить валяющийся кроссовок. — Подавитесь вы своей кладовкой! Друзья называются… Выгнали человека на мороз…
— Вещи забирай! — Ксения подлетела к куче белья на полу и начала горстями швырять носки, трусы и майки прямо на лестничную клетку. Соседка с нижнего этажа, поднимавшаяся по лестнице с сумками, застыла, открыв рот, когда ей под ноги прилетела рваная тельняшка.
— Вы что творите?! — взвизгнула соседка, но Ксения даже не посмотрела в её сторону.
— Чтобы духу твоего здесь не было! — Ксения пнула сумку Славика так, что та пролетела через весь тамбур и ударилась о перила. — Антон, если ты сейчас же не вытолкаешь его взашей, я сменю замки через час!
Славик, уже стоя на лестнице в одном ботинке, пытался натянуть второй, прыгая и матерясь. Вокруг него валялся его скарб, создавая картину полного социального падения.
— Ты еще пожалеешь, Ксюха! — крикнул он, злобно сверкая глазами снизу вверх. — Тоха к тебе приползет, а я ему скажу — не унижайся! Такой стерве место в дурке!
Антон стоял в дверном проеме, бледный, сгорбленный, не смея поднять глаз ни на друга, ни на жену, ни на соседку. Он был абсолютно раздавлен, превращен в пустое место. Но Ксения еще не закончила. Главный акт возмездия был впереди. Она резко развернулась к мужу, и в её глазах Антон прочитал приговор, который не подлежал обжалованию.
Ксения захлопнула входную дверь перед носом ошарашенной соседки с такой силой, что штукатурка над косяком едва заметно дрогнула. Гулкий удар отрезал их квартиру от внешнего мира, от лестничной клетки, заваленной грязным бельем, и от воплей Славика, которые теперь доносились глухо, словно из-под воды. В прихожей повисла тишина — плотная, звенящая, пахнущая бедой и застарелым табаком.
Антон стоял, прижавшись спиной к стене, и не смел пошевелиться. Он напоминал нашкодившего пса, который точно знает, что на этот раз порванным тапком дело не ограничится. Его взгляд метался по полу, цепляясь за перевернутые ботинки и рассыпанный мусор, лишь бы не встречаться глазами с женой.
— «Моя всё равно дура, ничего не заметит», — медленно, с расстановкой повторила Ксения слова, брошенные Славиком. Её голос звучал пугающе ровно, без истерических нот, и от этого спокойствия у Антона по спине пробежал ледяной холод. — Так ты ему сказал?
— Ксюш, я не… это просто слова, мужской разговор, бравада… — начал он, но осекся под её тяжелым взглядом.
— Бравада, — кивнула она, словно пробуя слово на вкус. — Значит, я — дура, которая пашет на двух работах, чтобы мы могли выплачивать ипотеку за эту квартиру. Дура, которая создает уют, выбирает шторы, готовит ужины. А ты — умный. Умный, добрый самаритянин, который превратил наш дом в ночлежку для опустившегося алкаша.
Она медленно прошла мимо него в кухню. Антон, боясь дышать, слушал, как она наливает воду в стакан. Звон стекла о графин показался ему оглушительным. Через минуту Ксения вернулась. В руках у неё был не стакан, а большой рулон плотных мусорных пакетов и ведро с тряпкой. Она с грохотом поставила ведро перед мужем. Вода плеснула через край, оставив темное пятно на ламинате.
— У тебя есть два часа, — сказала она сухо. — Ты вычистишь эту гардеробную до стерильности операционной. Ты вымоешь пол руками, каждый сантиметр. Ты соберешь весь этот срач, все эти окурки, все эти банки. Матрас — на помойку. Если я найду там хоть одну крошку, хоть один запах твоего «друга», я вызову клининг, а счет отправлю твоей маме.
— Ксюш, я всё сделаю, я сейчас… — закивал Антон, хватаясь за тряпку как за спасательный круг.
— И еще, — она остановила его жестом. — Пальто. Моё кашемировое пальто. Завтра утром ты везешь его в химчистку. Если пятно не отойдет, ты продашь свою приставку, свой спиннинг, да хоть почку, но купишь мне новое. Точно такое же. Ты меня понял?
— Понял, — прошептал он.
Ксения развернулась и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Антон остался один на один с последствиями своего «милосердия». Он опустился на колени перед распахнутой пастью гардеробной и, сдерживая рвотные позывы, начал собирать осклизлые огуречные попки и пивные банки в черный мешок.
В спальне Ксения не плакала. Она сидела на краю кровати, глядя на свое отражение в зеркале шкафа-купе. Внутри было пусто и выжжено. Обида, острая и горячая, сменилась глухим разочарованием. Дело было не в Славике, не в грязи и даже не в испорченном пальто. Дело было в том, как легко Антон перешагнул через их границы, через её доверие, ради дешевого авторитета перед человеком, который этого не стоил. Он привел в их интимное пространство чужака, заставил её дышать этим воздухом, а за спиной назвал дурой. Это было предательство — мелкое, бытовое, дурно пахнущее, но оттого не менее болезненное.
За стеной слышалась возня. Антон кряхтел, шуршал пакетами, что-то оттирал. Ксения встала и достала с антресоли старый дорожный чемодан. Тот самый, с которым они ездили в Турцию в медовый месяц. Она раскрыла его на кровати и начала методично складывать вещи мужа: рубашки, джинсы, белье.
Через два часа в дверь спальни робко постучали.
— Ксюш… я всё убрал. Посмотришь? — голос Антона дрожал от усталости и надежды на прощение.
Ксения вышла в коридор. В гардеробной горел свет. Полок больше не было видно из-за запаха хлорки и моющего средства «Ландыш», который перебивал даже въедливое амбре перегара. Пол был влажным и чистым. Матрас исчез. Коробки с обувью стояли ровными стопками. Антон стоял рядом, с красными руками, взмыленный, в грязной футболке, и смотрел на неё с выражением побитой собаки, ожидающей куска сахара.
Ксения молча осмотрела помещение. Да, он постарался. Но запах… запах предательства никакой хлоркой не выведешь.
Она вернулась в коридор и выкатила чемодан. Антон побледнел так, что стал похож на стену.
— Ксюша? — выдохнул он. — Ты чего? Я же всё убрал… Я же извинился… Ну бес попутал, ну дурак я… Не выгоняй, а? Куда я пойду?
— Туда же, куда и твой друг. К маме, к друзьям, на вокзал — мне все равно, — она поставила чемодан перед ним. — Ты прав, Антон. Я, может быть, и дура, раз жила с человеком, который меня ни во что не ставит. Но я не слепая. И нюх у меня отличный.
— Ксюш, давай поговорим! Это же не измена, это просто… глупость! — он попытался схватить её за руку, но она отстранилась, как от прокаженного.
— Это хуже, Антон. Ты притащил грязь в наш дом. Ты врал мне в глаза, жуя мою колбасу в темноте, пока я спала. Ты смеялся надо мной с этим ничтожеством. Мне нужно проветрить квартиру. И голову тоже.
Она подошла к входной двери и распахнула её. На лестничной клетке было пусто — Славик, видимо, ретировался, оставив после себя лишь несколько грязных носков на ступеньках.
— Уходи, — сказала она тихо. — Поживи у родителей недельку. Или две. А там посмотрим. Может быть, я смогу забыть этот запах. А может быть, и нет.
Антон стоял, глядя то на чемодан, то на жену. В её глазах он не видел ярости, только бесконечную усталость и брезгливость. Он понял, что спорить бесполезно. Схватив ручку чемодана, он понуро побрел к выходу.
Когда дверь за ним закрылась, Ксения щелкнула замком — один оборот, второй. Потом накинула цепочку. Она прислонилась лбом к холодному металлу двери и закрыла глаза. В квартире наконец-то стало тихо. По-настоящему тихо. Она глубоко вдохнула. Пахло хлоркой и немного — её духами.
Ксения прошла в гардеробную, выключила свет и плотно прикрыла дверь. Завтра она вызовет мастеров, чтобы сменили замок в этой проклятой кладовке. А может, и во всей квартире. Но это будет завтра. А сейчас она пойдет в душ, чтобы смыть с себя этот бесконечный, тяжелый день, который показал ей, кто на самом деле прячется в шкафу её семейной жизни…
