— Где баул? — Дмитрий стоял посреди прихожей, не снимая ботинок.
Грязная вода с подошв медленно впитывалась в коврик, но он этого не замечал. Его ноздри раздувались, втягивая воздух, который был преступно, вызывающе свежим. В квартире пахло не привычной за последние три дня смесью перегара, немытого тела и дешевого, едкого табака, а хлоркой и морозным октябрьским ветром. Окна в гостиной были распахнуты настежь, и гуляющий сквозняк шевелил тяжелые шторы, выдувая остатки мужского духа.
Елена вышла из ванной с красным пластиковым тазом, полным мыльной пены. Она была в резиновых перчатках, волосы убраны под косынку, а лицо выражало ту степень брезгливости, с которой обычно рассматривают раздавленного таракана. Она поставила таз на пол, выпрямилась и посмотрела на мужа сухим, колючим взглядом.
— Какой именно баул? Тот, клетчатый, с которым челноки в девяностые ездили, или рюкзак, провонявший рыбой? — спросила она ровным голосом, стягивая одну перчатку.
— Ты дуру не включай, Лен. Где дядя Коля? Я захожу — тишина, как в склепе. Он что, в магазин вышел?
Дмитрий прошел в гостиную, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Диван, на котором последние трое суток возлежал родственник, был девственно чист. Исчезла серая, засаленная простыня, которую дядя Коля принципиально не давал менять, утверждая, что «от чистого белья тело чешется». Исчезла пепельница, сделанная из консервной банки, которая вечно стояла на подлокотнике, источая зловоние. Исчезла даже гора одежды, сваленная в углу бесформенной кучей.
— Он не вышел в магазин, Дима. Он вышел из нашей жизни. Надеюсь, навсегда.
Елена подошла к дивану и с остервенением начала тереть щеткой обивку, словно пытаясь содрать вместе с тканью саму память о госте.
— В смысле? — Дмитрий замер, и его лицо начало наливаться тяжелой, бурой кровью. — Ты что сделала?
Елена швырнула щетку в таз. Мыльная вода плеснула на пол, но она даже не посмотрела вниз. Она смотрела прямо в глаза мужу, и в её взгляде не было ни страха, ни оправдания. Только холодная, злая решимость.
— Твой дядя курит прямо в зале и ходит в трусах при детях! Я собрала его баулы и отправила его на вокзал на такси! Хватит терпеть этот колхоз! Мы не обязаны терпеть вонь и хамство только потому, что он твой родственник! — выпалила она на одном дыхании, чеканя каждое слово.
Дмитрий медленно расстегнул куртку. Его движения стали тягучими, опасными. Он подошел к окну и с грохотом захлопнул раму, отрезая путь свежему воздуху.
— Ты выгнала человека, который меня на ноги ставил? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Родного брата моего отца? Человека, который приехал в город по делам, зубы лечить, и которому некуда пойти?
— У него есть деньги на такси и на зубы, Дима. И на водку у него деньги находились каждый вечер, — Елена взяла тряпку и начала вытирать подоконник, где еще утром красовалась горка пепла. — Я сегодня пришла пораньше, чтобы уроки с детьми сделать. Захожу, а он сидит здесь, в своих семейных трусах с дыркой, ногу на стол закинул и дымит своей «Примой» прямо в потолок. А Маша в это время мультики смотрит, кашляет и рукой машет. Я ему говорю: «Николай Петрович, выйдите на балкон или в подъезд». А он мне знаешь что заявил? «Не учи ученого, сопля, я в своем роду сам решаю, где дымить».
— И что? — Дмитрий резко развернулся. — Ну сказал и сказал. Старый человек, простой, деревенский. У них так принято. Не со зла же. Могла бы форточку открыть и промолчать. Не развалилась бы.
— Не развалилась бы? — Елена горько усмехнулась. — Дима, он харкнул на ковер. Прямо при мне. Сказал, что у нас слишком стерильно, как в больнице, и «живым духом не пахнет». Теперь пахнет. Я этот ковер два часа «Ванишем» оттирала, пока ты с работы ехал.
Дмитрий прошел мимо жены, специально задев её плечом, и плюхнулся на диван. Тот самый, который она только что чистила. Он демонстративно положил руки на подлокотники, словно помечая территорию заново.
— Ты, Лена, краев не видишь. Ты не дядю Колю унизила. Ты меня унизила. Ты показала, что мой род для тебя — грязь, которую надо тряпкой вытирать. Он гость. А гость в доме — лицо хозяина. Получается, ты мне в лицо плюнула, а не он на ковер.
— Если лицо хозяина выглядит как пьяный мужик в грязных трусах, то мне такое лицо в доме не нужно, — отрезала Елена. — Я не нанималась обслуживать хамов. Я терпела три дня. Его храп, его ночные походы в туалет с незакрытой дверью, его манеру жрать руками из общей кастрюли. Но курить при детях — это край. Я вызвала такси, погрузила его мешки и дала тысячу рублей сверху. До вокзала доедет, а там пусть в гостиницу идет. Или домой едет, раз в гостях вести себя не умеет.
— Тысячу рублей она дала… — Дмитрий покачал головой, и в его голосе зазвенели злые, металлические нотки. — Благодетельница. Барыня. А ты не подумала, что он мне сейчас позвонит? Что он всей родне расскажет, как Димкина жена его как собаку вышвырнула?
— Мне плевать, что подумает твоя родня, Дима. Мне важно, чем дышат мои дети. В квартире воняет так, что обои отклеиваются.
Дмитрий встал. Он был высок, тяжел, и сейчас, нависая над женой, он использовал всё свое физическое преимущество.
— А мне не плевать, — прорычал он. — Значит так. Мне плевать на твои обои и на твои нежные ноздри. Ты сейчас берешь телефон и исправляешь то, что натворила.
Елена замерла с тряпкой в руке. Воздух в комнате снова стал тяжелым, но уже не от табака, а от густого предчувствия беды.
Дмитрий не стал кричать. Крик — это признак бессилия, а он сейчас чувствовал в себе холодную, тяжелую силу, ту самую, которой наливаются мышцы перед ударом. Он медленно прошел к креслу, развернул его так, чтобы оказаться лицом к жене, и сел, широко расставив ноги. Теперь он смотрел на Елену снизу вверх, но от этого его взгляд казался еще более давящим, исподлобья, как у быка в загоне.
— Сядь, — коротко бросил он, кивнув на диван.
Елена осталась стоять, скрестив руки на груди. Резиновые перчатки лежали на полу, напоминая сдутые желтые руки, умоляющие о пощаде.
— Я не сяду на мокрое, Дима. Говори так. Я тебя слышу.
— Ты меня слышишь, но ни черта не слушаешь, — голос Дмитрия был тихим, почти вкрадчивым, но от этого по спине Елены пробежал неприятный холодок. — Ты сейчас, Лена, поступила не как хозяйка, а как капризная девка, которой забыли купить мороженое. Ты думаешь, мир крутится вокруг твоих чистых занавесок? Вокруг твоего драгоценного комфорта?
— Мир крутится вокруг уважения, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Уважения к дому, в который тебя пустили. Твой дядя вел себя как свинья в хлеву. Я не нанималась быть уборщицей за взрослым дееспособным мужиком, который ленится дойти до пепельницы.
Дмитрий усмехнулся, покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком.
— Свинья, говоришь? Этот, как ты выразилась, «свинья» в девяностые, когда отец запил, нам мешки с картошкой возил за двести километров. На своем горбу таскал, чтобы мы с голоду не сдохли. Он мне первый велосипед купил, когда свои дети в обносках ходили. Он — человек. С большой буквы. А то, что он курит и матерится — так это жизнь такая была, не сахарная. Это у тебя тут, в офисе под кондиционером, жизнь стерильная. А он — соль земли. Простой мужик. Да, грубый. Да, вонючий для твоего носа. Но он — моя кровь.
— Дима, я не умаляю его заслуг в прошлом, — Елена сделала шаг назад, упираясь бедром в комод. — Но прошлое не дает права гадить в настоящем. Я благодарна за картошку, которую я, кстати, не ела, но это не индульгенция на хамство. Он мог бы просто вести себя по-человечески. Я просила его трижды. Трижды, Дима!
— Ты не просила, ты указывала, — резко перебил муж, подавшись вперед. — Ты смотрела на него, как на грязь под ногтями. Думаешь, он не чувствовал? Дядя Коля простой, но не тупой. Он видел, как ты морщишься, когда он за стол садится. Как тарелку его сразу в мойку кидаешь и кипятком ошпариваешь. Ты своим чистоплюйством его выживала с первой минуты. И сегодня ты просто нашла повод.
Елена почувствовала, как внутри закипает обида. Обида не детская, а взрослая, горькая, настоянная на годах компромиссов.
— Повод? — переспросила она. — Он чуть не прожег дыру в натяжном потолке. Дети дышали дымом. Для тебя это — повод? Для меня это — угроза здоровью.
— Здоровью… — передразнил Дмитрий. — Не сахарные, не растают. Я вырос в доме, где курили, и ничего, лося здорового видишь? А ты из них тепличных растений растишь. Дядя Коля к нам приехал, потому что считал меня главой семьи. Мужиком. А ты показала ему, что я тут — никто. Что баба в доме решает, кого казнить, кого миловать. Ты меня перед родом опустила, Лена. Ты понимаешь это своей головой?
Он встал. Медленно, неотвратимо. Комната вдруг показалась Елене слишком тесной.
— И что теперь? — спросила она, чувствуя, как предательски пересыхает в горле. — Ты будешь мстить? Бить посуду?
— Нет, — Дмитрий подошел к ней вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, который она сама подарила ему на годовщину, но сейчас этот запах смешивался с агрессией, делая его чужим. — Мы поступим по справедливости. Ты сейчас возьмешь телефон. Наберешь дядю Колю. И вернешь его обратно.
Елена округлила глаза.
— Ты шутишь? Он уехал полчаса назад. Я не буду этого делать.
— Будешь, — жестко сказал Дмитрий. — Ты позвонишь, извинишься и скажешь, что погорячилась. Что у тебя ПМС, магнитные бури, затмение — мне плевать, что ты соврешь. Ты попросишь его вернуться. Скажешь, что стол накрыт и мы его ждем.
— Ни за что, — прошептала Елена. — Я не пущу его обратно.
Дмитрий наклонился к её лицу, его глаза сузились.
— Тогда собирай свои вещи, Лена. Если дядя Коля сегодня уедет из города с обидой, если он расскажет отцу, что его выгнали, как шелудивого пса, — я тебе жизни здесь не дам. Ты каждый день будешь проклинать свою принципиальность. Я тебе устрою такой «комфорт», что вокзал раем покажется. Я деньги на карточку тебе переводить перестану. Машину заберу. Ты забыла, кто в доме основные бабки приносит? Ты забыла, на чьи деньги мы этот ремонт делали, который ты так бережешь?
Это был удар под дых. Низкий, грязный прием. Елена зарабатывала меньше, находясь в декрете и работая на полставки, и Дмитрий никогда раньше не попрекал её этим. До сегодняшнего дня.
— Ты меня шантажируешь деньгами? — её голос стал совсем глухим. — Из-за курящего хама?
— Не из-за хама. А из-за иерархии, — отчеканил Дмитрий. — В этом доме мое слово — последнее. Я сказал: гость останется. Значит, он останется. Или ты звонишь сейчас же, или мы начинаем делить имущество. И поверь, адвокаты у меня зубастые. Детей ты будешь видеть по расписанию.
Он достал из кармана свой смартфон, разблокировал его и сунул ей в руку. Экран светился требовательным, ядовитым светом.
— Звони. На громкой. Я хочу слышать, как ты будешь извиняться. И если в твоем голосе будет хоть капля высокомерия — пеняй на себя.
Елена смотрела на телефон в своей руке. Он был теплым, нагретым в кармане мужа. В этот момент она поняла, что перед ней стоит не тот человек, за которого она выходила замуж. Это был чужак, для которого древние, пещерные понятия «свой-чужой» оказались важнее, чем она, чем дети, чем их общий мир.
— Номер в последних набранных, — подсказал Дмитрий, скрестив руки и прислонившись спиной к стене. Он ждал капитуляции. Он наслаждался моментом воспитания.
Елена медленно, словно во сне, нажала на иконку вызова. Гудки пошли. Длинные, тягучие, разрывающие остатки её самоуважения в клочья.
Гудки в динамике раздавались ритмично и гулко, словно удары молотка по крышке гроба, в котором хоронили остатки её гордости. Дмитрий стоял напротив, скрестив руки на груди, и внимательно следил за каждым движением мышц на лице жены. Он напоминал надсмотрщика, ожидающего, когда заключенный начнет копать собственную яму.
На пятом гудке трубку сняли. Сквозь треск помех и шум вокзального объявления прорвался недовольный, чавкающий голос дяди Коли.
— Алло! Ну, кого там принесло? Я занят, чебурек ем.
Елена сглотнула вязкий ком в горле. Дмитрий нетерпеливо кивнул ей, беззвучно шевеля губами: «Давай, говори».
— Николай Петрович, это Лена, — произнесла она. Голос прозвучал чужим, плоским, лишенным всякой интонации.
— А-а-а, барыня… — протянул родственник, и Елена буквально увидела, как он ухмыляется, вытирая жирные пальцы о штаны. — Чего надо? Проверить решила, не сдох ли я под забором? Не дождешься, у меня порода крепкая. Я вон уже билеты смотрю, подальше от вашего гостеприимства.
— Не надо билетов, — выдавила Елена, чувствуя, как лицо мужа расплывается в довольной гримасе. — Николай Петрович, я звоню извиниться. Я… я погорячилась. Был тяжелый день, нервы сдали. Мы просим вас вернуться.
В трубке повисла тишина, нарушаемая лишь звуками чьих-то шагов и отдаленным смехом. Дядя Коля выдерживал паузу. Он наслаждался моментом, пил её унижение маленькими глотками, как теплую водку.
— Погорячилась, значит? — наконец хмыкнул он. — А шмотки мои на лестницу выкидывать — это тоже нервы? Я, между прочим, человек пожилой, уважаемый. Меня в деревне каждый собака знает, а ты меня как пацана отчитывала. Перед Димкой стыдно. Он мужик хороший, да вот бабу выбрал бракованную. С гонором.
Дмитрий одобрительно хмыкнул, услышав похвалу в свой адрес, и показал жене большой палец: мол, продолжай, дожимай. Елена почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Простите, Николай Петрович. Я была неправа. Возвращайтесь. Дмитрий очень ждет, — она сделала паузу, набирая воздух. — И я жду.
— Ну, раз ждешь… — дядя Коля громко отхлебнул что-то, судя по звуку — пиво. — Только так, Ленка. Я сейчас не на трамвае поеду. Вызывай мне эту, как её… «Комфорт плюс». Чтобы машина мягкая была. И это… я тут на нервах проголодался. Чебурек этот — тьфу, собачатина. Чтобы к моему приезду поляна была накрыта. Нормальная, человеческая. Картошечка с укропом, селедочка, мясо. И беленькой возьмите, стресс снять. А то сердце прихватило от твоих истерик.
Дмитрий, услышав требования, энергично закивал, давая понять, что условия капитуляции принимаются безоговорочно.
— Хорошо, Николай Петрович. Будет и такси, и ужин. И… беленькая, — каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплевывала камни.
— Во! Другой разговор. Ладно, диктуй адрес таксисту, я у главного входа стою. Через полчаса буду. Встречайте хлебом-солью, да лицо попроще сделай, а то кислотой всё молоко в доме свернешь.
Дядя отключился первым. Елена медленно опустила руку с телефоном. Экран погас, отражая её бледное, застывшее лицо.
— Ну вот, видишь? — Дмитрий отлип от стены и подошел к ней, сияя как начищенный пятак. Он хлопнул её по плечу тяжелой ладонью. — Не переломилась же? Зато семью сохранила. Дядька отходчивый, он зла не держит. Сейчас приедет, посидим, выпьем, и всё забудется. Он же родня, Лена. А с родней надо уметь договариваться.
Он забрал у неё телефон и сунул в свой карман.
— Так, давай, шурши на кухню. Времени мало. Я пока за водкой сбегаю, возьму две, чтоб наверняка. А ты давай, доставай из морозилки то мясо, что на выходные брали. Дядя Коля свинину любит жирную, запеки по-быстрому.
Дмитрий развернулся и, насвистывая какой-то веселый мотивчик, направился в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь.
Елена осталась одна в пустой, звенящей квартире. Она стояла посреди гостиной, глядя на то место, где еще недавно стоял таз с мыльной водой. Внутри у неё было пусто и холодно, как в выгоревшем доме. Не было ни слез, ни злости, ни желания крушить мебель. Было только четкое, кристально ясное понимание: черта пройдена.
Она механически развернулась и пошла на кухню. Достала из ящика тяжелый разделочный нож. Блеск стали на мгновение заворожил её. Затем она открыла холодильник, вытащила кусок замороженной свинины и бросила его на деревянную доску. Глухой удар мяса о дерево прозвучал как приговор.
Елена начала готовить. Она резала лук, и глаза оставались сухими. Она чистила картошку, срезая кожуру длинными, ровными лентами, представляя, что снимает старую кожу со своей жизни. Она действовала четко, быстро, профессионально. Салат, нарезка, маринад.
В её голове, под монотонный стук ножа, складывалась не меню ужина, а совсем другая картина. Она готовила этот ужин не для примирения. Она готовила поминальный стол для своего брака. И когда гость переступит порог, она подаст это блюдо холодным, даже если мясо будет скворчать от жара.
Звук лифта за стеной заставил её вздрогнуть, но рука с ножом не дрогнула. Она продолжила шинковать капусту, превращая упругий кочан в мелкое крошево. Скоро они будут здесь. Оба. И она встретит их так, как они того заслуживают.
Дверной замок щелкнул, и в квартиру ввалился шум. Это был не просто звук открывающейся двери, а вторжение. Сначала в прихожую влетел тяжелый, спертый запах вокзального туалета и дешевых беляшей, а следом — сам Николай Петрович. Он вошел хозяином, широко распахнув руки, словно хотел обнять стены, которые его недавно отвергли.
— А вот и я! Не ждали, а мы приперлись! — гаркнул он, даже не посмотрев на коврик. Грязные ботинки с налипшей осенней слякотью уверенно шагнули на ламинат.
Дмитрий семенил следом, увешанный пакетами с продуктами и звенящей стеклотарой. Он выглядел возбужденным, глаза блестели лихорадочным блеском человека, который привел в дом важную персону.
— Проходи, дядь Коль, проходи! Сейчас мы всё организуем, — суетился он, пихая дядю в спину. — Лена! Встречай гостя!
Елена вышла из кухни. Она была в том же фартуке, но лицо её напоминало гипсовую маску. Ни одной живой эмоции, только пустые, стеклянные глаза.
— Стол накрыт, — сухо произнесла она, глядя куда-то сквозь родственника.
— Во! Видал, Димка? Дрессировка! — дядя Коля хохотнул и хлопнул племянника по спине так, что тот пошатнулся. — Поняла баба, кто в доме рулит. Ладно, давай жрать, кишка кишке кукиш кажет.
Они прошли в кухню, не помыв руки. Елена молча наблюдала, как дядя Коля усаживается на её любимый стул, как его грубые пальцы с траурной каймой под ногтями хватают кусок хлеба. Дмитрий тут же принялся разливать водку по запотевшим стопкам, игнорируя тот факт, что жена даже не присела.
— Ну, давай, племяш. За то, чтобы бабы знали свой шесток, а мужики держали хвост пистолетом! — провозгласил тост дядя, опрокинул стопку и, не закусывая, шумно выдохнул перегар прямо через стол.
Затем он потянулся к мясу. Вилка ему не понадобилась. Он ухватил дымящийся кусок свинины рукой, обжигаясь, откусил добрую половину и начал жевать, чавкая и роняя жирные капли на скатерть.
— Суховато, Ленка, — прошамкал он с набитым ртом. — В деревне свиней салом кормят, а у тебя подошва. Но под водку пойдет. Ты не стой столбом, наливай давай мужикам. Или опять корона жмет?
Дмитрий поддакнул, уже накладывая себе салат: — Лен, ну чё ты как неродная? Сядь, поддержи компанию. Дядя Коля зла не помнит, он человек широкой души.
Елена медленно подошла к столу. Она взяла бутылку водки, но не стала наливать. Она с грохотом поставила её перед мужем.
— Я не буду с вами пить. И есть это я не буду, — её голос был тихим, но в нем звенела такая сталь, что Дмитрий перестал жевать. — Я смотрю на вас двоих и вижу одно лицо. Одинаковое.
— Чего? — дядя Коля перестал чавкать и вытер жирные губы рукавом свитера. — Ты опять начинаешь, краля? Мало тебе было? Димка, уйми свою, а то я сейчас сам воспитанием займусь.
Дмитрий нахмурился, его лицо пошло красными пятнами. — Лена, закрой рот. Не порти вечер. Сядь и веди себя прилично.
— Прилично? — Елена рассмеялась, и этот смех был страшным, коротким, как лай. — Прилично — это когда люди моют руки после туалета. Прилично — это когда не харкают на пол в чужом доме. А то, что здесь происходит — это не родственный ужин. Это кормление паразитов.
В кухне повисла звенящая тишина. Дядя Коля медленно положил недоеденный кусок мяса обратно в общее блюдо.
— Ты кого паразитом назвала, тварь? — просипел он, привставая. — Я твоего мужа вырастил! Я ему…
— Ты ему ничего не дал, кроме своих комплексов и привычки жить в грязи! — перебила Елена, повышая голос. Она больше не сдерживалась. — Ты приехал сюда не зубы лечить, ты приехал пожрать на халяву и почувствовать себя барином, потому что в своей деревне ты никто. А ты, Дима… — она перевела взгляд на мужа, который сидел, вжав голову в плечи. — Ты еще хуже. Ты готов жрать дерьмо ложками, лишь бы этот старый хам тебя по головке погладил. Ты не мужик, Дима. Ты холоп. Трус, который боится собственного мнения.
— Заткнись! — заорал Дмитрий, вскакивая и опрокидывая стул. — Не смей так говорить при дяде!
— А что ты мне сделаешь? — Елена шагнула к нему вплотную, глядя прямо в глаза. — Ударишь? Давай. Покажи дяде, какой ты крутой. Только знай: я сейчас не звонила извиняться. Я звонила, чтобы убедиться, что ты безнадежен. Я смотрела, как ты унижаешься, как ты заставляешь меня унижаться ради этого… этого убожества. И я всё поняла.
Дядя Коля, красный как рак, стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки.
— Димка! Ты это будешь терпеть?! Она же тебя под плинтус загнала! Гони её в шею! В моем доме бабу за такие слова вожжами пороли!
— Это не твой дом! — рявкнула Елена, разворачиваясь к нему. — И никогда им не будет. Жрите свою водку. Захлебнитесь ей. Но чтобы завтра духу вашего здесь не было. Обоих. Мне плевать на твои угрозы, Дима. Дели имущество, забирай машину, хоть трусы свои забирай. Но жить с двумя свиньями в одном хлеву я больше не буду.
Она сорвала с себя фартук и швырнула его прямо в тарелку с мясом, обрызгав дядю Колю жирным соусом.
— Приятного аппетита.
Дмитрий стоял, хватая ртом воздух, разрываясь между желанием броситься на жену и страхом перед дядей, который смотрел на него с презрением.
— Ну ты и тряпка, племяш, — сплюнул дядя Коля, стряхивая лук с рукава. — Бабу свою построить не можешь. Опозорил весь род. Тьфу на тебя.
Дмитрий перевел взгляд с уходящей жены на дядю, и в его глазах появилась звериная, бессмысленная ярость. Скандал только начинался, и в этой тесной кухне уже не было места ни родству, ни любви, ни жалости. Осталась только голая, уродливая ненависть, пропитанная запахом водки и дешевого табака…
