— Ты опять курил в квартире? Я же просила выходить на лестницу! Почему у меня в прихожей дым стоит коромыслом? — Оксана бросила пакеты с продуктами прямо на грязный пол, даже не пытаясь разуться. Сил не было.
Вонь ударила в нос сразу, едва повернулся ключ в замке. Это был не легкий запах табака, который выветривается за пять минут. Это был тяжелый, застоявшийся смрад дешевых сигарет без фильтра, смешанный с запахом немытого старческого тела, перегара и жареного лука. Воздух в квартире казался плотным и жирным, его хотелось вычерпывать ложкой, а не вдыхать.
Петр Ильич сидел на кухне. Он даже не обернулся на звук голоса невестки. Свекор восседал на ее любимом стуле с мягкой обивкой, широко расставив ноги в вытянутых на коленях трениках. На столе, прямо на клеенчатой скатерти, стояла кастрюля с вчерашним пловом. Тарелкой Петр Ильич принципиально не пользовался — ел прямо из общей посуды, загребая рис столовой ложкой и громко, смачно чавкая. Жир стекал по его небритому подбородку, капая на растянутую майку-алкоголичку, которая когда-то была белой, а теперь приобрела цвет половой тряпки.
— А ты, девка, мне не указывай, где дымить, — прошамкал он с набитым ртом, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Сын мой — хозяин, значит, и я здесь хозяин. А ты принеси-подай. Водки купила?
Оксана почувствовала, как внутри закипает холодная, колючая злость. Она прошла в ванную, чтобы вымыть руки, и замерла на пороге. Дверь в туалет была распахнута. На кафеле, который она драила хлоркой еще утром, красовалась лужа мутной желтой мочи — свекор, видимо, не считал нужным целиться или поднимать стульчак. А рядом, на бежевом коврике, темнел смачный, густой плевок. Окурок плавал прямо в унитазе, вода вокруг него пожелтела.
Её затрясло. Не от страха, не от обиды, а от омерзения. Казалось, что эта грязь пропитала не только квартиру, но и её саму, въелась в кожу, в волосы, в одежду.
Она вернулась на кухню. Петр Ильич как раз выковыривал из кастрюли кусок мяса руками. Заметив взгляд Оксаны, он специально, глядя ей прямо в глаза, разжал пальцы. Жирный кусок баранины шлепнулся на пол, оставив на линолеуме маслянистый след.
— Убери, — скомандовал он, рыгнув. — Руки скользкие. И вообще, готовишь ты паршиво. Сухое всё, как подошва. То ли дело мать Антона готовила… Царство небесное, святая женщина была. А ты — так, недоразумение.
Оксана молча подошла к столу. Она не стала кричать. Она не стала плакать или увещевать его, как делала это последние две недели его «гостевания». Внутри неё что-то щелкнуло, словно перегорел предохранитель, отвечающий за вежливость и терпение.
— Вставай, — тихо сказала она.
— Чего? — свекор почесал волосатую грудь, ухмыляясь гнилыми зубами. — Ты, никак, оглохла? Я говорю, убери мясо и налей мне стопку. Антон придет, я ему расскажу, как ты отца родного голодом моришь.
— Вставай и уматывай отсюда, — голос Оксаны был ровным, металлическим. Она схватила кастрюлю с пловом — тем самым, который готовила три часа вчера вечером — и с размаху вывернула её содержимое в мусорное ведро. Грохот крышки заставил старика вздрогнуть.
— Ты что творишь, стерва?! — взвизгнул Петр Ильич, привставая. — Продукты переводишь?!
— Я не нанималась сиделкой к хаму, который превратил мой дом в свинарник, — отчеканила она. — Я терпела твои окурки в цветах. Я терпела, что ты мочишься мимо унитаза. Но жрать из кастрюли и плевать мне под ноги ты не будешь.
Она развернулась и быстрым шагом направилась в комнату, где спал свекор. Его вещи — засаленные рубашки, какие-то узлы с тряпьем — были разбросаны по всему дивану. Оксана не стала их складывать. Она сгребла всё в охапку, как мусор, и затолкала в его старую спортивную сумку, не заботясь о том, помнется ли что-то.
Петр Ильич приковылял следом, всё еще жуя.
— Ты не посмеешь! — брызгал он слюной. — Я Антону позвоню! Я тебя, суку, из дома выживу! Ты кто такая? Ты здесь никто! Подстилка!
Оксана вынесла сумку в коридор и швырнула её к входной двери. Потом сняла с вешалки его куртку, воняющую псиной, и кинула сверху.
— Такси я уже вызвала, — сказала она, глядя на него сухими, ненавидящими глазами. — Оно будет через три минуты. Едешь на вокзал. Билет купишь сам, пенсия у тебя есть.
— Не поеду! — он уперся руками в косяк кухни, растопырив локти. — Я здесь прописан… то есть, сын мой прописан! Имею право!
Оксана подошла к нему вплотную. Она была выше его и, в данный момент, сильнее от ярости. Она схватила его за плечо — жестко, больно, сжимая пальцы на дряблой старческой плоти.
— Ты здесь никто, — прошипела она ему в лицо. — Ты гость, который забыл, что он не в хлеву. Пошел вон. Или я сейчас вышвырну тебя на лестницу без штанов, и пусть соседи любуются.
Она толкала его к выходу. Старик упирался, матерился, пытался ударить её локтем, но он был пьян и слаб, а Оксана действовала на адреналине. Она буквально выволокла его на лестничную площадку вместе с сумкой.
— Вот тебе на билет, — она скомкала две тысячи рублей, которые лежали в кармане куртки для оплаты коммуналки, и сунула ему за шиворот. — Чтобы я тебя больше не видела.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Оксана дважды повернула замок. За дверью слышались удары кулаком и отборная брань, от которой вяли уши, но через пару минут шум стих — видимо, приехал лифт.
Оксана прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле. В квартире всё еще стоял невыносимый запах перегара и дешевого табака. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. На полу валялся тот самый кусок мяса, который он сбросил.
Она не успела ничего убрать. В замке заскрежетал ключ. Это вернулся Антон.
Антон вошел в квартиру, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Он бросил портфель прямо в лужу грязной воды, натекшей с ботинок, и поморщился. Запах в прихожей стоял такой, будто он зашел не в собственную «двушку» в спальном районе, а в привокзальный сортир, который не мыли неделю. Густая смесь табачного перегара и кислого духа немытого тела ударила ему в ноздри, но вместо отвращения на лице мужа появилось лишь раздражение.
Он сделал шаг и поскользнулся. Подошва дорогого ботинка поехала по жирному следу от куска баранины, который так и валялся на линолеуме немым укором. Антон выругался, схватившись за вешалку, чтобы не упасть.
— Это что за свинарник? — рявкнул он, глядя на жену, которая медленно поднималась с пола. — Я пашу как проклятый, ипотеку закрываю, а прихожу в хлев? Где ужин? Где отец?
Оксана выпрямилась. Страх, сковавший её в момент поворота ключа, вдруг исчез, уступив место холодной, звенящей пустоте. Она смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Те же черты лица, та же щетина, те же глаза, но сейчас в них не было ничего, кроме тупой, бычьей претензии.
— Твой отец курит в туалете и хамит мне с утра до ночи! Он сказал, что я плохая хозяйка, и плюнул мне под ноги! Я не нанималась сиделкой к хаму! Я вызвала такси и отправила его на вокзал!
Тишина, повисшая в коридоре, была плотной, ватной. Казалось, даже холодильник на кухне перестал гудеть. Антон замер. Его лицо сначала побелело, потом пошло красными пятнами, а жилка на виске забилась так сильно, что казалось, сейчас лопнет кожа. Он моргнул, будто не верил ушам.
— Что ты сделала? — переспросил он шепотом, который был страшнее крика. — Ты… выгнала отца? Моего отца?
— Я выгнала хама, который уничтожал нашу квартиру и меня, — Оксана попыталась пройти мимо него в ванную, но не успела сделать и шага.
Антон среагировал молниеносно. Он схватил её за волосы на затылке и рывком, без всякой жалости, отшвырнул назад. Оксана не удержалась на ногах и налетела спиной на шкаф-купе. Зеркальная дверца жалобно звякнула, но выдержала удар. Боль прострелила позвоночник, из глаз брызнули слезы, но она закусила губу, чтобы не закричать.
— Да ты мизинца его не стоишь! — заорал Антон. Его голос сорвался на визг. Он подскочил к ней, нависая всей своей массой, брызгая слюной ей в лицо. — Ты кто такая, чтобы рот открывать? Ты — никто! Приживалка! Я тебя из грязи достал, в дом привел, а ты на Святого человека руку подняла?!
— Он мне в лицо плюнул… — прохрипела Оксана, пытаясь оттолкнуть его руки.
— И правильно сделал! — Антон ударил кулаком по стене рядом с её головой. Штукатурка посыпалась ей на плечи. — Значит, заслужила! Отец — глава рода! Он жизнь прожил, он кровь проливал, он нас вырастил! Он имеет право делать всё, что хочет! Хочет курить — будет курить! Хочет плевать — ты будешь вытирать и спасибо говорить, что он вообще с тобой разговаривает!
Он был похож на фанатика. В его глазах не было логики, не было здравого смысла взрослого мужчины. Там горел безумный огонь идолопоклонства. Для Антона Петр Ильич был не просто пожилым родственником с скверным характером, а неприкосновенным божеством, любой поступок которого оправдан по умолчанию. А жена в этой системе координат была лишь расходным материалом, обслугой, чья единственная функция — ублажать божество.
Антон метнулся на кухню. Послышался грохот. Оксана, шатаясь, заглянула в проем и увидела, как муж перевернул тяжелый обеденный стол. Тарелки, кружки, банка с солью — всё полетело на пол, смешиваясь с грязью и ошметками еды. Он крушил мебель с остервенением, вымещая злость на предметах, потому что бить жену в полную силу ему пока мешали какие-то остатки социальных тормозов, но они уже отказывали.
— Предательница! — ревел он, пиная табуретку так, что у той отлетела ножка. — Я для кого стараюсь? Для семьи! А ты семью разрушила! Ты отца на улицу выставила, как собаку!
Он резко развернулся к ней. Грудь его ходуном ходила под рубашкой.
— Где он? Куда ты его отправила?
— На вокзал, — тихо ответила Оксана, прижимаясь к косяку. — Я дала ему денег на билет домой.
— Домой? Его дом здесь, пока я так сказал! — Антон подлетел к ней, схватил за предплечья и встряхнул так, что у неё клацнули зубы. Пальцы мужа впивались в плоть, оставляя синяки. — Слушай меня внимательно, тварь. Если с его головы упадет хоть волос, если он там замерзнет или давление скакнет — я тебя уничтожу. Я тебя в порошок сотру. Ты пожалеешь, что вообще на свет родилась.
Он толкнул её в сторону прихожей.
— Пошла вон!
— Что? — Оксана не поняла.
— Вон отсюда! Бегом! — Антон схватил её сумку с тумбочки и швырнул ей в грудь. — Ты сейчас же поедешь на вокзал. Ты найдешь его. Ты будешь ползать перед ним на коленях, умолять, чтобы он вернулся. И ты привезешь его обратно. Сюда. В этот дом.
Оксана стояла, прижимая к себе сумку. Внутри всё протестовало. Гордость кричала: «Уходи! Беги отсюда навсегда!». Но страх перед этим бешеным зверем, в которого превратился её интеллигентный муж, был сильнее.
— А если он не захочет? — спросила она, чувствуя, как немеют губы.
— А ты сделай так, чтобы захотел! — Антон схватил её за куртку и буквально поволок к входной двери. — В ногах валяйся! Землю жри! Мне плевать! И запомни, Оксана… Когда он вернется, ты будешь мыть ему ноги. Каждый вечер. Если он прикажет — будешь воду пить после того, как помоешь. Потому что ты виновата. Ты должна искупить.
Он распахнул дверь и вытолкнул её на лестничную площадку. Оксана едва удержала равновесие, схватившись за перила.
— Без отца не возвращайся, — прошипел Антон, глядя на неё сверху вниз налитыми кровью глазами. — И молись, чтобы он тебя простил. Потому что я тебя прощать не собираюсь.
Дверь перед её носом захлопнулась с тем же лязгом, с каким полчаса назад она закрывала её за свекром. Только теперь изгнанницей была она. Оксана стояла в подъезде, в домашней одежде, накинув куртку, с сумкой в руках. Из-за двери слышалось, как Антон продолжает крушить кухню, проклиная «бабью дурость» и причитая о «папочке».
Ехать никуда не пришлось. Лифт внизу звякнул, и кабина поползла вверх. Оксана замерла. Она знала, кто там. Сердце ухнуло в пятки. Механическое жужжание лебедки казалось звуком приближающейся катастрофы. Двери лифта разъехались, и на площадку вышел Петр Ильич. Он даже не доехал до вокзала.
Двери лифта разъехались с ленивым скрежетом. Петр Ильич стоял в кабине, привалившись плечом к зеркалу, на котором кто-то маркером нарисовал непристойность. Он никуда не уехал. Такси, видимо, даже не дождалось пассажира, или старик устроил скандал водителю еще на парковке. Он выглядел помятым, куртка была расстегнута, открывая вид на грязную майку, а в руке он сжимал ту самую скомканную купюру, которую Оксана сунула ему за шиворот.
Увидев невестку, сжавшуюся у перил, он расплылся в гадкой, торжествующей улыбке. В этой улыбке не было ни капли старческой немощи, только злорадство хищника, загнавшего жертву в тупик.
— А я гляжу, ты сама на выход собралась? — прохрипел он, выходя на площадку и намеренно толкая Оксану плечом. — Что, совесть заела? Или Ромка… тьфу, Антошка мой тебе мозги вправил?
Дверь квартиры распахнулась раньше, чем Оксана успела ответить. На пороге возник Антон. Увидев отца живым и невредимым, он издал странный звук — нечто среднее между всхлипом и рыком. Вся его ярость, направленная секунду назад на разрушение кухни, мгновенно трансформировалась в липкое, рабское подобострастие.
— Батя! — выдохнул он, бросаясь к старику. Он ощупывал его плечи, руки, заглядывал в лицо, словно проверяя, не рассыпался ли тот на части. — Живой… Ты вернулся! Прости, батя, прости идиота! Я не уследил!
Петр Ильич мгновенно вошел в роль. Он закатил глаза, схватился за сердце и тяжело, с присвистом, выдохнул, наваливаясь на сына всей тяжестью.
— Ой, сынок… Ой, сердце прихватило… — заныл он плаксивым голосом, косясь на Оксану. — Выгнала она меня… На мороз выгнала… Говорит: «Иди, старый пёс, подыхай под забором». Пихала в спину, по почкам била… Еле до лифта дополз. Думал, всё, конец мне.
Это была наглая, чудовищная ложь. На улице стоял теплый сентябрь, а Оксана и пальцем его не тронула, кроме того момента, когда выталкивала за дверь. Но Антону не нужна была правда. Ему нужен был повод.
Он медленно повернул голову к жене. В его взгляде больше не было бешенства. Там стыла ледяная, расчетливая жестокость инквизитора, приговорившего ведьму к костру.
— Заходи, — тихо сказал он Оксане. — Быстро.
Они вошли в квартиру. В нос снова ударил запах разгрома — смесь пролитого супа, разбитых солений и пыли. Антон бережно, как хрустальную вазу, усадил отца на единственный уцелевший стул в коридоре. Петр Ильич тут же потребовал воды, и Антон, метнувшись на кухню, принес ему кружку, перешагивая через обломки табуретки.
Старик жадно пил, громко глотая, а вода текла по его подбородку на майку. Напившись, он откинулся на спинку стула и вытянул ноги.
— Ноги гудят, спасу нет, — пожаловался он, кряхтя. — Пока по лестнице от твоей мегеры бежал, все суставы вывернул. Грязь на них, чувствую… Осквернили меня в моем же доме.
Антон выпрямился. Он посмотрел на отца, потом на Оксану, которая стояла у стены, прижимая к груди сумку, словно щит.
— Ты слышала? — спросил Антон. Голос его был абсолютно спокойным, и от этого становилось еще страшнее. — Отцу плохо. У отца ноги болят.
— Антон, он врёт, я его не била… — начала было Оксана, но муж шагнул к ней и с силой ударил ладонью по стене прямо у её уха.
— Закрой рот! — рявкнул он. — Мне плевать, что ты там вякаешь. Ты оскорбила главу семьи. Ты пыталась его выгнать. Теперь ты будешь искупать. Прямо сейчас.
Он пошел в ванную. Послышался шум воды, грохот таза. Через минуту Антон вернулся, неся эмалированный таз с теплой водой. Он с грохотом поставил его перед отцом. Вода выплеснулась на ламинат.
— Разувайся, батя, — ласково сказал он старику. А потом повернулся к Оксане и указал пальцем на пол, рядом с тазом. — На колени.
Оксана замерла. В голове билась только одна мысль: это сон, это дурной сон, так не бывает. Взрослые люди так себя не ведут. Но запах грязных носков, который начал распространяться по коридору, когда Петр Ильич стянул ботинки, был слишком реальным.
— Я не буду, — прошептала она.
— Будешь, — Антон схватил её за плечо и с силой надавил вниз, заставляя осесть на пол. — Ты будешь мыть ему ноги. Ты будешь смывать с него грязь, которую сама на него и вылила. И будешь делать это тщательно, пока батя не скажет, что доволен.
Петр Ильич, кряхтя, стянул дырявые носки. Его ступни были отекшими, с желтыми, загнутыми ногтями, пораженными грибком, с огрубевшей, потрескавшейся кожей. Зрелище было отвратительным. Он опустил ноги в таз, блаженно зажмурившись, и пошевелил пальцами в воде.
— Давай, девка, — хмыкнул он, глядя на Оксану сверху вниз с презрением барина, смотрящего на крепостную. — Водичка теплая. Мыла не жалей. И пяточки потри, а то чешутся.
Антон навис над ней, как скала.
— Мой, — приказал он. — Или я тебя сейчас лицом в этот таз макну. Ты уничтожила мой авторитет, ты подняла руку на святое. Теперь знай своё место. Ты здесь — обслуга. И пока отец не простит тебя, ты с колен не встанешь.
Оксана смотрела на мутную воду, в которой плавали частички кожи и грязи. Она смотрела на самодовольное лицо свекра, который наконец-то получил то, чего хотел — полную, безграничную власть и унижение ненавистной невестки. Она чувствовала тяжелое дыхание мужа над головой.
Её руки медленно потянулись к воде. Антон удовлетворенно хмыкнул, скрестив руки на груди.
— Вот так, — сказал он. — Учись уважению, Ксюша. Учись.
Петр Ильич поудобнее устроился на стуле, предвкушая спектакль.
— Сильнее три, — скомандовал он, когда пальцы Оксаны коснулись его щиколотки. — Нежничаешь? Я сказал — три!
Но он не заметил, как изменился взгляд Оксаны. В её глазах, опущенных к воде, больше не было страха. Там, на дне зрачков, зарождалась темная, глухая пустота, которая бывает у человека, перешагнувшего черту, за которой больше нет ни морали, ни жалости, ни последствий. Она нащупала на дне таза кусок хозяйственного мыла. Оно было твердым и тяжелым, как камень.
Оксана сжала кусок мыла так, что побелели костяшки. Оно было скользким, противным, пахнущим дешевой щелочью, но в эту секунду оно показалось ей единственным твердым предметом в зыбком болоте безумия, куда её загнали. Петр Ильич пошевелил пальцами в воде, задевая её руку шершавой пяткой.
— Ну, чего застыла? — лениво протянул свекор, причмокивая губами. — Или тебе особое приглашение нужно? Давай, три, да не халтурь. А потом полотенчиком промокнешь, да каждый пальчик отдельно. Барин отдыхать желает.
Антон стоял над ней, сложив руки на груди, с видом надсмотрщика, который наконец-то добился послушания от строптивого животного. В его глазах читалось мрачное удовлетворение: иерархия восстановлена, бунт подавлен, божество умилостивлено.
— Работай, Оксана, — процедил он сквозь зубы. — И улыбайся. Ты должна быть благодарна, что отец вообще позволил к себе прикоснуться после того, что ты устроила.
Внутри Оксаны лопнула последняя струна. Не было больше ни страха, ни жалости, ни остатков любви к человеку, которого она когда-то называла мужем. Была только горячая, как расплавленный свинец, ненависть. Она подняла голову. Её глаза были сухими и страшными.
— Благодарна? — тихо переспросила она.
В следующую секунду она резко, рывком, встала с колен. Но не просто встала. Она подхватила тяжелый эмалированный таз обеими руками и с диким, горловым выдохом перевернула его содержимое прямо на Петра Ильича.
Грязная, мыльная вода с ошметками кожи и остриженными ногтями хлынула старику на пах, на живот, на лицо. Тяжелый край таза с глухим стуком ударил его по коленям.
— А-а-а! Сварила! Сука, кипятком ошпарила! — взвизгнул Петр Ильич, хотя вода была едва теплой. Он вскочил, путаясь в собственных мокрых штанах, стул под ним поехал по луже, и «глава рода» с грохотом рухнул на спину, больно ударившись затылком об пол. Он барахтался в грязной жиже, как перевернутый жук, дрыгая босыми ногами и визжа матом.
Антон на секунду оцепенел. Его мозг отказывался обрабатывать картинку: рабыня взбунтовалась. Рабыня напала на идола.
— Ты что наделала?! — заорал он, бросаясь на жену с кулаками. — Ты отца убила!
Он замахнулся, метя ей в лицо, но Оксана, движимая инстинктом самосохранения зверя, увернулась. Кулак мужа скользнул по плечу. Она не стала ждать второго удара. Она схватила с тумбочки тяжелую металлическую ложку для обуви — длинную, с литой ручкой, подарок коллег Антону — и с размаху, не глядя куда, полоснула ею по воздуху.
Металл со звоном врезался Антону в кисть. Он взвыл, схватившись за ушибленную руку, и отшатнулся.
— Не подходи! — закричала Оксана. Её голос сорвался на визг, от которого заложило уши. — Я тебе голову проломлю! Только тронь меня, урод!
Она отступала в комнату, размахивая ложкой, как саблей. Антон, баюкая руку, наступал на неё. Его лицо перекосило от бешенства, вены на шее вздулись синими канатами.
— Я тебя в дурку сдам! — ревел он, перешагивая через стонущего отца, который так и валялся в луже, не делая попыток встать, а только причитая о сломанном позвоночнике. — Ты больная! Ты опасная! Ты на святого человека руку подняла!
— Святого?! — захохотала Оксана, и этот смех был страшнее плача. Она забежала в гостиную и опрокинула торшер, преграждая путь. — Этот твой святой — кусок дерьма, который всю жизнь пил кровь из матери, а теперь пьет из нас! А ты — ты не мужик! Ты его цепной пёс! Ты готов жрать помои, лишь бы папочка по головке погладил!
— Заткнись! — Антон ворвался в комнату. — Не смей оскорблять род! Ты, безродная дворняга!
Он схватил со стола вазу — подарок её мамы — и швырнул в неё. Ваза пролетела в сантиметре от головы Оксаны и разлетелась вдребезги о стену, осыпав диван осколками.
— Ах так? — Оксана почувствовала прилив ледяной решимости. — Род, говоришь? Глава семьи?
Она подскочила к серванту, где стояла гордость Антона — большой плазменный телевизор, купленный в кредит, который он выплачивал полгода, отказывая ей в новой обуви.
— Нет у тебя больше семьи! — рявкнула она и со всей силы толкнула телевизор.
Огромная черная панель качнулась и с жутким грохотом рухнула экраном вниз на паркет. Звук лопающегося пластика и хруст матрицы прозвучал как выстрел.
— Нет! — взвыл Антон, хватаясь за голову. Для него это было страшнее, чем падение отца. — Ты… Ты тварь! Ты за это заплатишь! До копейки выплатишь!
— Я уже заплатила! — Оксана схватила с полки его любимую коллекционную модель парусника, которую он клеил три года, сдувая с неё пылинки. — Я заплатила своими нервами, своим здоровьем и годами жизни с маменькиным сынком!
Хрусть! Парусник полетел в стену, превращаясь в кучу щепок и тряпочек.
Антон замер. Он смотрел на обломки корабля, на разбитый телевизор, на жену, которая стояла посреди комнаты с ложкой для обуви в руке, растрепанная, с безумными глазами, тяжело дышащая. Он вдруг понял, что она не остановится. Если он сейчас сделает шаг, она сожжет квартиру дотла. В ней не осталось ничего человеческого, только голая, разрушительная стихия.
В коридоре затих Петр Ильич. Он перестал стонать и прислушивался, понимая, что ситуация вышла из-под контроля и привычные манипуляции здесь больше не работают. Здесь пахло не скандалом, а настоящей войной.
— Ты хотела войны? — тихо, с ненавистью прошипел Антон. — Хорошо. Вон из моего дома. Прямо сейчас. В чем есть. Чтобы духу твоего здесь не было.
— С радостью, — выплюнула Оксана. — Я лучше буду жить на вокзале, чем с вами в этом гадюшнике.
Она швырнула ложку для обуви ему под ноги. Металл звякнул о паркет. Оксана прошла мимо мужа, специально задев его плечом. Он не шелохнулся, боясь спровоцировать новый взрыв.
В прихожей она перешагнула через лежащего свекра. Тот попытался схватить её за ногу.
— Куда пошла, стерва? А убрать за собой? — прошипел он, глядя на неё снизу вверх злобными глазками-бусинками.
Оксана остановилась. Она посмотрела на него сверху вниз, на его мокрую майку, на редкие седые волосы, прилипшие к черепу.
— Под себя сходишь, старый козёл, — сказала она ровно. — Сынок твой уберет. Он же любит тебе задницу лизать. Вот пусть и тренируется.
Она схватила свою сумку, которую бросила у входа еще в начале этого кошмара. Накинула куртку. Обуваться не стала — сунула ноги в ботинки, сминая задники.
— Проклинаю! — заорал ей вслед Антон из комнаты. — Чтобы ты сдохла под забором! Никому ты не нужна, старая, бесплодная…
— Пошел к чёрту, — бросила она, не оборачиваясь.
Оксана распахнула дверь и вышла на лестничную площадку. Хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась побелка.
В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только капаньем воды с перевернутого таза и тяжелым сопением двух мужчин, оставшихся на руинах своего мирка. Антон стоял посреди разгромленной гостиной, глядя на черный экран разбитого телевизора. В луже мочи и мыльной воды лежал Петр Ильич, «глава рода», победитель, который только что потерял единственного человека, способного обслуживать его старость.
Скандал закончился. Семья закончилась. Осталась только грязь, осколки и запах ненависти, который не выветрится отсюда уже никогда…
